Смейся, пой, танцуй, люби

«Я, как айсберг в океане,

Все плывёт в сплошном тумане,

Ничего вокруг не видно,

Белый свет, как белый снег.

Ну а кто-то бродит рядом,

Смотрит в спину жадным взглядом,

Кто же он на самом деле —

Хищник или человек?

Но я не унываю, я сам себя спасаю,

Ничто на белом свете не сбудется само.

— А я такой голодный, как айсберг в океане,

А ты такой прекрасный, как летом эскимо».

(Песня Зайца и Волка из мультфильма «Ну, погоди!»)

Май. Allegro Burlesco

Возле парикмахерского салона «Светоч» с разгону тормозит тачка. Навороченный чёрный «бумер», как в песне поётся. Хлопают дверцы. Через стекло витрины хорошо видно, как из «бумера» вываливаются трое амбалов в чёрных кожаных куртках нараспашку, с бритыми затылками, и направляются к крыльцу парикмахерской. Так резво, будто всю жизнь мечтали подстричься в «Светоче». Хотя стричь им нечего, разве что отполировать, и вообще — Ксюша, мужской мастер, отпросилась после обеда к гинекологу.

Зефирка с радостью очутился бы сейчас на её месте. Да где угодно, только бы не тут. Но увы!

— Понеслась пехота по оврагам, — с тоской бормочет он себе под нос, сжимая кулаки. Сердце у него болезненно ёкает от страха, но знакомый отчаянный кураж, десятикратно помноженный на ярость, мгновенно вскипает в крови, вытесняя страх.

Только на кураже он и держался всё это время.

Отыскал его всё-таки Чекан, гадина. Двух месяцев не прошло. Хоть и на самой окраине нерезиновой, почти что в ближнем Подмосковье, но отыскал. А ведь Зеф вообще ни разу нигде не светился, затаился, ветошью прикидывался. После работы — никакой левой тусни, сразу домой, в съёмную хату, куда его подвозила Лёка, хозяйка «Светоча», или администраторша Розочка. Так нет же, не помогло, нашёл его Чекан, вампирюга хренов, всё-таки нашёл… но пусть попробует взять!

Зеф невольно стискивает зубы.

— Что там происходит, Зефирка? — жеманно поднимает почти невидимые «джокондовские» брови клиентка, восседающая в вип-кресле, похожем на кресло пилотируемого «шаттла». Варвара Алексеевна — супруга владельца сети окрестных бань и саун по фамилии Майборода. Она сидит, как инопланетянка, с блестящими «антеннами» на голове и терпеливо ждёт, когда же закончится мелирование её волос.

— Да ничего особенного, — откликается Зеф, беспечно ухмыляясь, хотя ухмыляться-то совершенно нечему. Ну а что, плакать, что ли? Не дождётся Чекан, подлюга, и никто не дождётся. Недаром когда-то бабушка, охаживая Зефирку кухонным полотенцем по тощему хребту, приговаривала: «Тебе хоть нассы в глаза, всё божья роса».

Да вправду, ничем особенным подъехавшие уроды Чекана, как и сам Чекан, удивить его уже не могут.

Жопу ему на британский флаг рвали? Рвали.

Халупу, доставшуюся ему от бабушки, спалили? Спалили. Не поленились для этого даже в Кострому сгонять, твари.

Превратили его половую жизнь в сплошную суходрочку в Интернете? Превратили.

Загнали в мышиную нору, вынудив бросить парикмахерский колледж и всех друзей? Загнали. Зефирка даже мобилу выкинул, чтобы людей, которые о нём беспокоились, не подставлять — лёг на дно, исчез с концами.

Ну и что? Ну и всё. Нам нечего терять, нам доступно вероломство. Бегать от Чекана Зеф больше не собирался. Понаехавших к «Светочу» чекановских гоблинов ждал сюрприз.

Он сжимает в кармане «тревожную кнопку», будто гранату с выдернутой чекой, всё так же безмятежно улыбаясь мадам Майбороде. Оба они с живейшим интересом прислушиваются к диалогу у стойки администраторши Розочки. Дверь в дамский зал чуть приоткрыта, и слышимость что надо.

— Девушка, а девушка, — доносится оттуда весёлый бархатный баритон, — у вас парикмахером работает такой… мальчик-блондинчик? Глаза голубые, хаер до жопы… кхм, извините, длинный, рот до ушей, ноги от ушей?

Мадам Майборода смотрит на Зефа с легкой улыбкой, а тот тихо фыркает, не в силах удержаться. На кой хрен такое подробное описалово, хватило бы просто мальчика: не в каждой парикмахерской работают пацаны. Но он почти польщён: прямо анкета для сайта знакомств! Надо запомнить, только не перепутать бы, что от ушей, а что до жопы.

На самом-то деле глаза у него не голубые, а серые, и волосы — всего лишь до середины лопаток, светлые и густые безо всяких профессиональных ухищрений, не хуже даже, чем у Леголаса из только что вышедшего нашумевшего блокбастера по «Властелину колец». Зеф своим хаером всегда козырял, плевать ему было, что в школе классручка ругалась и «на районе» гопота докапывалась. Зеф от кого угодно мог отбрехаться с безмятежной лыбой. Но вот уже чёртову прорву времени он вынужден безжалостно закручивать свою гриву в пучок и прятать под бейсболку, выходя на улицу.

Зря старался. Всё равно Чекан его разыскал.

В животе у Зефа всё скручивается в колючий мерзкий узел, и он машинально вытирает влажные ладони о ткань своего сиреневого парикмахерского халатика, выпустив «тревожную кнопку» из рук. Халатик стрёмный, но Лёка, Ольга Николаевна, хозяйка «Светоча», требует, чтобы все её работники в течение дня этих тряпок не снимали.

Зато «тревожная кнопка» преотлично помещается в кармане.

— Пидор, короче, — веско уточняет в холле другой голос, хрипловатый, будто простуженный, бас.

«А ты быдлан», — устало думает Зеф.

У себя в Костроме он слыл просто безбашенным прихиппованным нефором. Местная гопота даже зазывала его в дворовые беседки, чтобы он там поорал под гитару Цоя или «Несчастный случай». Только после бабушкиной смерти, окончив школу и приехав в нерезиновую, он решил больше не скрывать, кто он есть. С вечера глазюки намазюкает — и вперёд, по клубам выёживаться, хаером трясти. Звезда же, красава! Вот и довыёживался.

Он судорожно и неслышно вздыхает.

— Заткнись, Бухара, — раздражённо распоряжается баритон. Дельно распоряжается, машинально думает Зеф, и тембр красивый, глубокий такой. Пожалуй, Зеф не отказался бы и на рожу его повнимательнее посмотреть, а то ведь он высаживающихся из «бумера» братков толком не разглядывал. Нахрена?

— Нет, такой у нас не работает, — без зазрения совести врёт Розочка. Хорошая девочка, надо будет ей розочек купить, когда закончится этот пиздец.

Если закончится.

— Ай-я-яй, а обманывать нехорошо, — игриво, безо всякой угрозы, укоряет баритон. — А если проверим?

Топот нескольких пар ножищ, дверь в дамский зал распахивается, и в неё бесцеремонно вваливаются трое фикусов из «бумера». Здоровенные, кабаняки! В зале сразу становится как-то тесновато. И стремновато.

У кого из них весёлый баритон, Зефу уже фиолетово.

— Да вот же он, сука! — радостно трубит обладатель хриплого баса, которому явно не мешало бы похудеть килограммов на двадцать. Невзирая на габариты, он резво устремляется к Зефу, будто спринтер к финишной ленточке. Не иначе как Чекан за поимку сбежавшей добычи обещал своим мордоворотам премию в размере оклада.

Но толстый бугаина тормозит на полпути к вип-креслу, за спинкой которого статуей застыл Зеф. Ибо в руках у восседающей в кресле инопланетянки, то есть мадам Майбороды, как по волшебству, возникает газовый баллончик размером с хороший огнетушитель.

— Стоять, бараны! — властно командует Варвара-свет-Алексеевна зычным голосом армейского старшины. Недаром по округе ходят слухи, что в саунах Майбороды всем, включая проституток, заправляет его супруга. — Иначе будете иметь бледный вид и холодные ноги. Что вам тут надо?

— Меня им надо, — ослепительно и нагло скалится Зеф, вылезая из-за кресла. — Чтобы в ковёр закатать и к хозяину доставить, как Людмилу к Черномору. Он меня так хочет, так хочет, что аж кушать не может. Заебал до гланд! — задохнувшись, он прикусывает нижнюю губу. — Извините, Варвара Алексеевна.

Бандюган, стоящий позади басовитого громилы, хмыкает как-то даже уважительно. У него синие смеющиеся глаза, что Зеф обнаруживает, встретившись с ним взглядом. И он вовсе не брит чуть ли не под лыску, как двое остальных: его русые волосы растрёпаны и даже, наверное, нуждаются в стрижке.

— Пустяки какие, — Варвара величественно прощает Зефу его обсценную лексику. — А ты его не хочешь, что ли, Зефирка? Этого… Черномора?

Зеф яростно мотает головой. Как бы он ни петросянил сейчас, между лопатками у него проступает испарина. Кнопка, зажатая в кулаке, кажется ледяной.

— Тогда вопрос закрыт, — безапелляционно констатирует его спасительница и снова поворачивается к бандюганам: — Вон!

Басовитый хмырь негодующе разевает пасть, но синеглазый наступает ему на ногу, и тот покорно затыкается, пятясь к выходу.

— Хорошо, сударыня, — самым что ни на есть светским тоном соглашается синеглазый и улыбается.

Тут Зеф наконец опознаёт в нём обладателя весёлого баритона. Симпотный, гад, и лыба у него такая… почти что обаятельная. Вот до чего Зеф докатился в своём целибате — на гопарей стал заглядываться!

Пока бандюганы уныло спускаются с крыльца и отваливают восвояси на своём «бумере», Зеф заканчивает мелировать и укладывать причу Варвары Алексеевны. Адреналин всё ещё не выветрился у него из крови, побуждая по ходу дела вдохновенно подпевать льющейся из радиоприёмника арии мистера Икса. Зеф недаром пять лет подряд солировал в хоре своей костромской музыкалки. А ещё на скрипке так наяривал, что хоть по телику выступай — как Ванесса Мэй с каким-нибудь «Капризом» Паганини.

Вообще-то, когда он в Москву ехал, то как раз собирался податься на «Фабрику звёзд» или в какой-нибудь другой телепроект, но расцветшая буйным цветом половая жизнь помешала, а потом появился гадюка Чекан. Какая уж тут «Фабрика»! Однако Зеф пользуется любой возможностью поорать вот так вот, всласть.

Варвара Алексеевна умилённо ему внимает, придирчиво разглядывая себя в зеркале, и неожиданно изрекает с виноватым вздохом:

— Я бы тебя к себе взяла, Зефирка, но у меня муж. Сам понимаешь.

Нет, Зеф не очень понимает, при чём тут Варварин муж. Она опасается, что Майборода её приревнует, что ли? Или сама боится приревновать? Но не уточнять же! Варвара, хоть и ненадолго, спасла его от Чекановой своры, пускай что хочет, то и думает.

Бабы всегда выручают Зефирку. Бабы его любят за физиономию упоротого ангелочка и шухарной нрав. Он это знает. Он их тоже любит, по-братски, ну, а с мужиками ему катастрофически не везёт, вечно какие-то гондоны попадаются. Вот где гримасы суки-судьбы! «Живу без ласки, боль свою затая», как только что скорбно пел мистер Икс, он же Георг Отс.

Но так скорбеть по своей судьбе Зефирка нипочём не будет, хоть и подпел с надрывом. Ещё не хватало канючить! Что напорол, то напорол, он ни от чего не отказывается.

Когда «хонда» Варвары Алексеевны наконец отчаливает от парикмахерской, Зеф собирается предложить Розочке сварить кофе перед началом второй части Марлезонского балета, но не успевает. Бандерлоги из «бумера», оказывается, никуда не делись. Заметив, очевидно, что Зеф лишился своей грозной покровительницы, они выскакивают из-за угла и взапуски несутся к крыльцу... на котором внезапно сталкиваются так, что искры из глаз, с другой несвятой троицей, высыпавшей из только что подкатившего серого «лексуса». Опаньки!

Зеф не на шутку охреневает. Эти-то гондоны ещё откуда взялись?! Но ему и Розочке остаётся только зачарованно наблюдать за толкотнёй на крыльце и слушать витиеватую матерщину, обильно извергающуюся из сахарных уст понаехавших бандерлогов. Наконец Зефу это надоедает. Он решает дальше не рисковать и не дожидаться, когда кто-нибудь из них прорвётся в парикмахерскую. Переглянувшись с Розочкой, он нажимает на «тревожную кнопку».

Салон «Светоч» находится под опекой частного охранного предприятия «Сокол», но случая воспользоваться соколиными услугами в полном объёме «Светочу» пока не представлялось. До сегодняшнего дня.

Две тройки понаехавших не успевают поделить Зефа между собой. Возле крыльца многострадальной парикмахерской снова визжат тормоза, хлопают дверцы — на сей раз бронированного «остина». Вылетевшие оттуда соколы в камуфляже сноровисто укладывают всех толкущихся на крыльце гоблинов мордами в асфальт.

— Йез-з-з! Аллилуйя! Джизус Крайст — суперстар! — приплясывая, орёт Зеф во всю глотку. Сейчас он прямо каждому соколу бы дал!

Он и Розочка злорадно, от всей души угорают. Зеф даже демонстративно аплодирует, выскочив на крыльцо. Бандюганы косятся на него кровожадно и с досадой, как стая волков на Красную Шапочку, внезапно оказавшуюся под защитой дровосеков. Только синеглазый откровенно лыбится и даже подмигивает Зефу. Вот же долбозвон!

Зеф совсем не по-шапочковски показывает ему и остальным мордоворотам смачные факи с обеих рук. Тем временем соколы без церемоний запихивают свой улов в подоспевший «микрик» — видимо, для выяснения тёмных личностей всех присутствующих.

Зефу накласть на их личности. Он снова получил отсрочку от неизбежного. Передышку. А о неизбежном он подумает потом, как Скарлетт О’Хара.

Наконец проверенные личности вылезают из «микрика» и угрюмо расползаются по своим тачкам, которые резво газуют с места. Зеф надеется, что на сегодня Марлезонский балет окончен.

— Подожди, Зефирка, а откуда там новые козлороги взялись? — деликатно вопрошает по телефону Лёка, выслушав Зефов красочный и яркий рассказ.

Хозяйка «Светоча» целиком и полностью в курсе проблем своего парикмахера: тот рассказал ей всё честно, как есть, когда к ней нанимался.

Кто-то другой, скорей всего, не взял бы на работу такого пидораса с его проблемами, а Лёка не побоялась.

Зеф глубоко вздыхает, собираясь с силами, и по максимуму бодро выдаёт:

— Да хэзэ, Лёк, сам в непонятках. Правда.

— Ты что, ещё какому-то крутому башню снёс? — интересуется Лёка с прежней деликатностью.

— Нифига я не сносил! — оскорбляется Зеф, машинально наматывая на палец прядку волос, как всегда это делает в затруднении. — Ещё чего, больно надо! Они сами… снеслись. Так чего, я могу пока тут, в салоне, перекантоваться, а, Лёк? Под охраной?

Голос у него по-прежнему беспечен, но против воли вздрагивает. Больше ему просто некуда деваться, это его единственный шанс уцелеть. Пока что уцелеть. Пока что.

— Куда ж тебя девать, — почти теми же словами ворчливо отвечает Лёка. — Кантуйся, чудо.

— Йез-з-з! Это ты чудо! — Зеф победно вскидывает над головой кулаки, в одном из которых всё ещё зажата телефонная трубка. — Я тебя люблю, Лёк! Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже! Выходи за меня!

Та хохочет в трубке, и Зеф хохочет тоже.

Пускай бандюганы его подкарауливают, волчары позорные, пускай ошиваются вокруг, щёлкая зубищами и роняя слюни. Пускай где-то ждёт, развалившись в кресле, вампиряка Чекан. Обломятся!

Хоть ненадолго.

Хоть на сколько-нибудь.

…Наступает ночь, зовёт и манит, как пела группа «Мираж». Зеф мог бы спеть за любую из её солисток.

Он сидит за стеклом витрины «Светоча», скрестив длинные ноги, как супер-пупер-модель, как Линда Евангелиста костромского разлива в футболке навыпуск и драных джинсах, и сияет ярче, чем новогодняя ёлка. Ещё бы не сиять! Он впервые за последние месяцы вышел из сумрака и теперь гордо, с неописуемым удовольствием красуется на виду у всей округи. На виду у подкарауливающих его волков, притаившихся в темноте. Зырьте, сволочи, есть на что — и ноги от ушей, и рот до ушей, и хаер до жопы!

На столике перед ним — привезённая на заказ пицца «Неаполь», телефон, бутылка скотча из Лёкиного бара, и он во всё горло подпевает — на сей раз не Отсу из радиоприёмника, а Фредди Меркьюри из телика:

— Whatever happens, I'll leave it all to chance

Another heartache, another failed romance

On and on, does anybody know what we are living for?

I guess I'm learning I'm learning learning learning

I must be warmer now…

И плевать, чего ему будет стоить это шоу. Выхода нет, отсрочка — ненадолго, но пока что скотч обжигает горло, пицца тает во рту, и плакать он не собирается. Не дождутся, гады! Всё, что с ним будет — будет потом… а сейчас Зеф кайфует.

Кайф прерывается телефонным звонком. Это Лёка. Она вкрадчиво интересуется, отчего это ей в час ночи звонит вся округа с незатейливым вопросом: «Какого хуя?»

— Обязательно на виду у всей улицы яйца чесать? Ты что, не можешь жалюзи опустить? Эксгибиционист хренов!

Зеф смущённо ржёт. Он, конечно, может, но не хочет.

— Лёк, ну дай повыпендриваться чуть-чуть, — канючит он. — Ты так сексуально это слово произносишь, кстати. Экс-ги-би-ци-о-нист! Сразу видно, что МГУ закончила.

— Цыц, Зефирка! Довыпендриваешься, что СЭС нас прикроет! — грозится Лёка, но по голосу чувствуется, что Зеф ей польстил. — Задрай жалюзи сию же минуту! Если мне ещё кто-нибудь позвонит с жалобой на твои… половецкие пляски в витрине, приеду и дам пизды!

— Чо-о, правда дашь? — кротко интересуется Зеф, но быстренько кладёт трубку, не дожидаясь предсказуемого ответа и покатываясь со смеху.

Всегда найдётся повод, чтобы поржать. Ну всегда же! Пускай Зеф при этом думает, что он как та девочка, которой на голову упал кирпич, и теперь она всегда бегает в каске и улыбается. Пофигу мороз!

Он наконец неохотно опускает жалюзи, но зато, насвистывая, выплывает на улицу — с бутылкой скотча, остатками пиццы в коробке и «тревожной кнопкой» под мышкой.

Вышел заяц на крыльцо, короче.

Он шлёпается на холодную ступеньку, расставляет рядом всё принесённое добро и обводит окрестности вызывающим взглядом. Две почти неразличимые в темноте тачки тут как тут — на стоянке темнеют их большие хищные силуэты. Это наверняка давешние «бумер» и «лексус», но Зеф, даже не вглядываясь в них, всей шкурой чует — они по его душу.

Нашарив в кармане сигареты, он щёлкает зажигалкой. Он не заядлый куряка, ему не нравится табачная вонь, но когда всякая херня случается с полковым знаменем, поневоле закуришь.

В очередной раз хлопает автомобильная дверца, и Зеф невольно вздрагивает, однако тут же снова затягивается сигаретой и, как ни в чём не бывало, отхлёбывает скотч прямо из горлышка.

Почти не торкает, сволочь. Родной напиток надо было брать. Водку.

— Вечер добрый, — произносит тонкий вкрадчивый голос, от звука которого у Зефа леденеет спина и сердце ухает вниз, словно камень.

Чекан. Это Чекан.

Выполз, змеюка, собственной персоной. Не поленился, надо же. В чёрном кашемировом пальто почти до пят, хотя ночь тёплая; на шее — белый шёлковый шарф, причёска — волосок к волоску, чёткий профиль. Вампир как он есть. Кровосос.

— Был добрый, пока ты не подошёл, — бросает Зеф, весь подобравшись.

Задницу сразу начинает саднить, как и шею, вокруг которой не так давно был затянут этот белый шарф. И запястья ломит, словно их всё ещё сковывают наручники.

Как бы сам Зеф ни старался это забыть, его тело всё помнит. Слишком хорошо помнит.

— Иди, гуляй, падла, — сдавленно советует он и тушит окурок о ступеньку, машинально удивляясь тому, что его пальцы не дрожат. — Всего тебе плохого.

Чекан медленно улыбается, обнажая острые белые зубы. Настоящие клыки. Кол бы ему осиновый в сердце засадить… если оно вообще есть, что навряд ли.

— Пустое «вы» сердечным «ты» она, обмолвясь, заменила? — он глумливо поднимает брови и добавляет почти ласково: — Ты что-то вконец тут распустился без меня. Воспитывать тебя ещё и воспитывать, сучонок. Чтобы помнил, с кем говоришь. Не со своими подружками пэтэушными.

Зеф не может отвести взгляда от его хищного насмешливого лица, но яростно выдыхает, разжав стиснутые челюсти:

— Была б волына, я бы с тобой по-другому говорил... воспитатель!

Чекан не успевает ответить — снова хлопает дверца машины. Это «бумер».

— Волыну тебе, малыш? Могу подарить, хочешь? — неторопливо интересуется весёлый наглый баритон. Тот самый, что втирал Розочке про мальчика-блондинчика с ногами от ушей. Значит, он не от Чекана был, что ли? От Чекана как раз вторая свора приезжала?

Ну и поворот! Но Зеф и об этом подумает потом. Сейчас ему недосуг.

— Ты тоже лети отсюда нахер, Карлсончик дорогой, — проглотив слюну, рекомендует он и салютует баритону полупустой бутылкой. — Включай свой вентилятор и лети со свистом. Без тебя справлюсь.

«Карлсончик» искренне хохочет. Смех у него прямо-таки заразительный — несмотря на мандраж, Зеф невольно прыскает в ответ.

Не смеётся только Чекан. Похоже, ему не до смеха.

— Ты что тут забыл, Март? — сквозь зубы презрительно бросает он, но пренебрежение это деланное, Зеф же чувствует.

— Март? А чего не Август Октавиан? — язвительно осведомляется он. Терять ему уже нечего, кроме своих цепей, как тому пролетариату.

— Начитанный ты пацан, — задумчиво говорит ему Март, только ему, словно Чекана тут в помине нету. — Весёлый. И не ссыкло. Люблю таких.

Он подходит ближе — здоровенный, крепкий, куртка распахнута, на твёрдых губах улыбка, рожа самая простецкая. Деревня деревней, Чекан по сравнению с ним — прямо высокоблагородие, господин-сковородин.

— На хую я твою любовь вертел, — раздельно, чуть ли не по слогам, сообщает Зеф. У него вдруг темнеет в глазах от ярости. Любит он, видите ли… Ещё один любитель выискался, мать его! — Чего надо?

Март беззаботно усмехается, переводя острый, несмотря на эту беззаботность, взгляд на Чекана.

— Если по чесноку, я хотел тебя загрести, малыш, а потом с твоим папиком за тебя поторговаться, — легко поясняет он. — Всем известно, что он от тебя того… кукушечку словил.

Зеф облизывает враз пересохшие губы. Выходит, этот самый Март — враг Чекана? А, как известно, враг моего врага — мой друг. Но Зефа воротит от любого из этих «крутых».

— Бредятину не пори, — высокомерно цедит Чекан, кривя красивый рот.

— И теперь, когда я тебя увидел, то понял, почему, — почти доверительно заканчивает Март, покачиваясь с пятки на носок и по-прежнему обращаясь только к Зефу, а не к Чекану. — Классно ты в витрине зажигал, любо-дорого было смотреть, круче, чем в телевизоре. Зефирка и есть. Сразу схавать захотелось.

Он снова смеётся, а Зеф кривится не хуже Чекана.

— Кому Зефирка, а кому Фирсов Александр Андреевич. — Пусть знает, гад, всё равно ведь узнает. Всё раскопает, раскопал же Чекан, не поленился и не побрезговал. Но сейчас Зефу интересно другое. — В каком смысле за меня поторговаться?

Март небрежно пожимает широкими плечами:

— В прямом. Чтобы Чекан бизнесом поделился. А не захотел бы — так я б ему прядку твоих волос прислал. Ну или пальчик там. Или ушко.

Сейчас его голос не кажется Зефу ни весёлым, ни красивым. Он чувствует, как от скул отливает кровь, а кончики пальцев немеют. Он может только смотреть на Марта широко раскрытыми глазами.

— Но вот, говорю же, увидел я тебя и понял… — Март нарочно выдерживает длинную-длинную паузу, артист хренов, и только потом продолжает: — Нет, рука не поднимется на такую красотень. А вот кое-что другое поднимется стопроцентно. Чего глазёнки растопырил? Не бойся, дурачок, не обижу.

Он опять смеётся, блестя зубами, а Чекан зло щерится:

— Да бери ты этого шлюшонка, бери. Можешь хоть в фарш его изрубить. Или трахать, пока наизнанку не вывернешь. Только заплати за него сперва, потому что он мой.

Удивительно, но, слушая, как они торгуются из-за него, Зеф больше не испытывает страха. По спине у него уже не бежит мороз, не сжимается судорожно сердце. Всё, что он чувствует — ненависть, твёрдую и острую, как лезвие ножа.

— Я свой собственный, — ровно произносит он, отбросив пряди волос со лба. — И нихера ты от меня не получишь, Карлсончик дорогой. Лучше сразу в фарш, меньше мороки будет. Вон та гадюка знает, сколько со мной мороки, — он кивает в сторону Чекана с прорвавшейся внезапно брезгливостью.

Своё тело тоже он сейчас ненавидит. «Такую красотень», как выразился этот Март. Тело, от которого в последнее время приучился себя отделять. Обособляться. Дистанцироваться. Чтобы выжить и не тронуться крышей.

Он вдруг вспоминает заштатный ДК «Алмаз» на окраине, где двое заезжих байкеров, парень и девчонка, Трофим и Жека, выручили его из назревавшей заварушки с гопниками. Вспомнил сцену, где пел.

«Belle…

Est-ce le diable qui s'est incarné en elle

Pour détourner mes yeux du Dieu éternel?

La désirer fait-il de moi un criminel?»

Что тогда сказал Трофим? «Твои сраные возможности тебе таким боком могут вылезти, что света белого не взвидишь…»

Сейчас-то он понимает. Но уже поздно.

А Чекан беззвучно, по-волчьи, скалится, сузив тёмные, как омуты, глаза.

— Это не морока — твою гриву на кулак мотать, — презрительно роняет он. — Ты ведь и бегаешь-то только для того, чтобы тебя ловили. Чтобы повыёбываться, шлюха. Цену себе набиваешь. Так ты ещё ту штуку баксов не отработал, которую от меня получил.

Зеф вспыхивает так, что даже глазам становится горячо. Невольно опускает голову так, чтобы волосы упали на лицо, пряча его от их взглядов. Стыд сжимает ему глотку, и он уже не может выдавить в ответ ни слова.

«Я отдам! — слышит он свой собственный вопль, эхом отдающийся в стенах проклятого чекановского гаража, подземной тюрьмы. — Не трогай меня, тварь, я отдам! Отдам!»

Март с усмешкой поглядывает на него и врастяжку предлагает:

— Приплюсуй эту штуку к его цене, Чекан.

Чекан лениво поднимает тонкие брови:

— Тебе придётся платить дороже, чем ты рассчитываешь, Март.

— Сам же сказал, что он тебе не нужен, – удивлённо хмыкает тот, и Чекан снисходительно разъясняет:

— Нет. Ты меня не понял. Я сказал всего лишь, что ты можешь взять его, но по моей цене.

Вся эта работорговля становится даже смешной, но у Зефа больше нет сил смеяться. Кончились. Он им что, этим богатым ублюдкам, кукла из секс-шопа, что ли?!

Вскинув руку, он нажимает на «тревожную кнопку», как на спусковой крючок пистолета, и говорит, отчётливо выговаривая каждое слово:

— Мрази. Ублюдки. Валите отсюда, падлы.

Если бы у него сейчас был настоящий пистолет, он стрелял бы в их поганые хари, не раздумывая. Но сейчас он только опускает руку и снова отхлёбывает скотч из бутылки. Рука дрожит, бутылка кажется скользкой, будто намыленной. Краем глаза он замечает, как Март и Чекан поспешно отступают от него.

Испугались, суки. Им, хоть и богатеньким, не нужно лишних неприятностей. По крайней мере, ЧОП «Сокол» ещё Чеканом не куплено, думает Зефирка, горько ухмыляясь.

Рокочут, заводясь, моторы, и тачки одна за другой срываются с места, направляясь в разные стороны.

Сейчас у крыльца появится знакомый бронированный «остин», но никого, кроме Зефа с бутылкой в руке, «соколы» не обнаружат. Оглядят его брезгливо, позвонят Лёке и доложат, что её драгоценный пидор, ужравшись в хлам, произвёл ложный вызов. Выпишут штраф, который она на Зефа, конечно же, не навесит. Лёка — она добрая. Матюкнётся всего лишь, влепит Зефу подзатыльник и заплатит сама. Не баба, а просто ангел.

Да, с бабами ему повезло. Вот с мужиками — пока не очень, кругом одни крокодилы, как в древнем анекдоте про мартышку, но ведь должна же эта поганая непруха когда-нибудь кончиться?!

Обязана!

Зеф лыбится до ушей, шмыгает носом и торопливо вытирает мокрые щёки кулаком, в котором намертво зажата «тревожная кнопка».

Рядом визжат тормоза.