Возрождение любви

Выйдя во двор, маленькая процессия во главе с хозяином двинулась по узкой извилистой тропке к видневшимся на горизонте холмам. Необычное зрелище привлекло внимание конюхов и прочей дворни. Чабаны, пасшие на изумрудных выгонах племенных жеребцов и кобыл, выворачивали шеи, провожая взглядом четырёх Мафусаилов, тащивших на плечах стонущую от боли женщину. То там, то сям через щели в плетнях и изгородях на них смотрели горевшие любопытством глаза.

Кривая Фатима вскоре присоединилась к шествию. Догнать носильщиков было нетрудно, так как они передвигались очень медленно, боясь растрясти свою живую ношу. Через плечо у старухи была перекинута холщовая сума с разными нужными ей инструментами, а в руках она несла небольшой узел со свежим бельём.

- Вооружилась до зубов, Фатима? - оглянувшись на неё, пошутил Хусейн.

Не ответив, она сосредоточила всё внимание на дороге. Тропинка постепенно сужалась, и навстречу всё чаще попадались колючие растения, впивавшиеся в ноги. Отодрав их от щиколотки, повитуха заметила на ней кровь и, не сдержавшись, разразилась бранью.

- Что за дикость - рожать на вершине горы, как какая-нибудь животная самка! Ей-богу, мне странно, сид Хусейн, что вы поощряете этакое безрассудство.

- Не ворчи, Фатима, - бодро откликнулся Хусейн, прокладывая всем дорогу с помощью своего железного посоха. - Наши первобытные предки рожали именно так - на лоне дикой природы. Так они были ближе к Господу, в которого ещё не верили, но подсознательно ощущали его присутствие. А мы уверовали, но стали рожать в домах за глухими стенами.

- Скажете тоже! Господь всевидящ, ему стены не помеха. И потом, ваша дочка так решила совсем не поэтому. Она не теряет надежды, что её милый появится в последний момент и восхитится её мужеством.

- А хоть бы и так, - ответил Хусейн, отбрасывая посохом ползучий сорняк с комом сухой земли. - Её мужество достойно восхищения.

- Только не моего, - бросила Кривая Фатима. - Рассуждать легко, но торчать-то с ней в глухом месте и принимать роды придётся мне, а не вам. А ведь они у неё первые, значит, могут затянуться на сутки.

- Не волнуйтесь, ханум, - донёсся с носилок голос Гюльфем. - Роды у меня уже не первые, посему я надеюсь управиться до ночи.

Фатима чуточку успокоилась, но ненадолго. Вскоре снова послышалось её недовольное брюзжание.

- Рожать в горах - да где подобное видано! А если дождь пойдёт? Мальчишки из нашей деревни любят лазать по холмам и разорять птичьи гнёзда. Вдруг увидят что, вот стыда-то будет, вовек не отмоемся. Опять же зверьё повсюду бродит. А ну как хищники учуют нас и нападут.

- Мы будет охранять вас всем скопом, - пообещал ей Хусейн. - Я пригоню сюда ещё людей. Они оцепят холмы со всех сторон и никого к вам не подпустят. Ни о двух, ни о четырёх ногах.

- А со стороны ущелья? - прищурила единственный глаз Фатима. - Говорят, там полно змей и ядовитых пауков величиной с черепаху.

- Ба, а для чего, по-твоему, я держу на службе трёх змееловов? Они не зря едят свой хлеб. Пусть только покажется какая-нибудь змейка, враз её истребят.

Фатима умолкла, то ли исчерпав все доводы, то ли потому что процессия, наконец, приблизилась к своей цели. Требовалось собраться с духом, чтобы одолеть крутой подъём на возвышенность, с которой Сарнияр Измаил любил любоваться закатом. Носильщикам предстоял непростой путь. Карабканье вверх по такой крутизне с тяжёлым грузом на плечах отнимало у них все силы. Хусейн, как мог, подсоблял им, поддерживая роженицу. Кривой Фатиме пришлось самой о себе позаботиться.

Пыхтя и отдуваясь на каждом шагу, она кое-как влезла на вершину и перевела дух. К этому времени Гюльфем со своим эскортом была уже там. Она полулежала на раскинутом покрывале у входа в шалаш, а старички сгрудились подле неё.

Фатима уставилась на хлипкое сооружение. С виду оно радовало глаз. Чувствовалось, что над ним трудились с любовью и заботой о себе, собрали аккуратно и ровно из веток росших поблизости деревьев. В основном это были кипарисы, лиственницы и небольшие сосенки. И выстроен шалаш был недавно, так как хвоя ещё не осыпалась, и в воздухе витал её неповторимый запах. Но заглянув внутрь, она сразу поняла, что он не годится для той цели, ради которой был возведён.

- Прелестное любовное гнёздышко, ничего не скажешь. Вы, голубушка, когда его строили, явно думали не о предстоящих родах. У вас вообще, как я замечаю, мозги повёрнуты не туда, куда нужно.

- Чем ты опять недовольна, Фатима? - раздражённо спросил Хусейн.

Повитуха ткнула себя в пышный бюст.

- Вы видите, какая я дородная, сид? Но даже похудей я резко, как индюшка, из которой вытопили весь жир, и тогда тут не вмещусь, не говоря уже о том, чтобы подселить к себе роженицу. А ведь мне для того, чтобы она тоже потеряла в весе, надо ещё и руками там шевелить. Я доходчиво объясняю?

- Более чем, - испустил вздох Хусейн.

- Недаром говорят, что с милым рай в шалаше, - не унималась Фатима. - В нём удобно делать детей, а не рожать их. Для этого ни много места, ни света не требуется.

Хусейн переглянулся со слугами, которые ещё не отдышались и не могли говорить. Но нетрудно было догадаться по их лицам, что они думают.

- Раз уже мы забрались сюда, - высказал он общее мнение, - назад не свернём. Располагайтесь прямо здесь, на земле, если шалаш вас не устраивает. Надо чего - мы вам принесём.

Повитуха завела новую тираду о том, какая это срамота - заниматься такими вещами под открытым небом. Под конец её она показала на солнце, висевшее уже совсем низко. С вершины холма всё было видно, как на ладони и стало понятно, что до заката остался час-полтора.

- Скоро начнёт темнеть, - подчеркнула она, - а мне нужно часто осматривать роженицу. Вы знаете, что я наполовину слепа. Что я смогу разглядеть одним глазом впотьмах?

- Ну, эта беда поправима, - улыбнулся Хусейн.

- Вы одолжите мне свой, чтобы я лучше видела? - съязвила она.

- Нет, - рассмеялся он. - Мы принесём много факелов. Получится двойная польза: вам будет светло и не страшно. Хищные звери не подойдут близко.

- Может, их и спугнёте так, но только не местных кумушек. Тем лишь дай пищу для разговоров, неделями потом будут языками чесать, отчего это в горах огни горели.

Несмолкаемый бубнёж повитухи довёл Хусейна до белого каления, и он решил положить ему конец единственно возможным способом: при помощи денег.

- Послушай, Фатима, - сказал он, - я тебя хорошо понимаю. Тебе приходится выполнять свою работу в экстремальных условиях. Поэтому я заплачу тебе втрое больше, чем обещал, только сделай одолжение: перестань жаловаться на неудобства.

- Втрое? - радостно встрепенулась Фатима. - Ну, тогда ладно, умолкаю. Несите скорее факелы и заодно еды прихватите. Чегой-то проголодалась я на свежем воздухе. Только ничего постного не надо. От вашей травы у меня, не дай Аллах, кишки скрутит, и буду я бегать по кустам вместо того, чтобы за родами следить.

- Хорошо, как скажешь. От обеда остались цыплята, их и принесём.

- Тогда уж и набиза (прим. автора: финиковое вино) захватите. Для бодрости духа.

- Я не держу у себя в доме вина.

- Вот уж напрасно. Вино - молоко стариков. Чем его заменишь?

- Шербет из винных ягод подойдёт?

Фатима скорчила кислую мину.

- Сгодится, раз нет вина. Ну всё, идите уже, хватит канителить. Да, не забудьте к нему хлебцев, а лучше пирога слоёного с голубями. Он тоже должен был от обеда остаться.

Старики начали осторожно спускаться вниз, помогая друг другу. Подождав, пока шум от их спуска затихнет, Фатима без лишних церемоний присела на покрывало у ног Гюльфем и неожиданно резко развела их в стороны. Молодая женщина издала протестующий возглас.

- Что вы делаете, ханум?

- Хочу посмотреть, как идёт раскрытие.

Гюльфем усмехнулась.

- Полагаю, что никак.

- Что ты в этом смыслишь, - пробубнила повитуха и вдруг обмерла, выпучив единственный глаз. - Постой, о чём это ты?

- Вы много себе позволяете, - рассердилась Гюльфем. - Не смейте мне тыкать.

- Что же, получается, вы разыграли обморок и схватки? - сбавив тон, спросила Кривая Фатима.

- Разве такое можно сыграть? - искренне удивилась Гюльфем.

- Все женщины великие притворщицы, - с презрением к собственному полу отметила Фатима.

- Зачем бы мне притворяться?

- По-моему, вам очень хотелось оказаться здесь, а ваш отец - если он вам отец - испугавшись обморока, вам потрафил.

На лице Гюльфем появилось угрожающее выражение.

- Не вздумайте выложить ему своё умозаключение, не то я столкну вас в ущелье, а ему скажу, будто вы свалились сами, пойдя по нужде в кусты.

- Выходит, я угадала?

- Пальцем в небо. Схватки у меня и вправду начались, но потом вдруг внезапно прекратились.

- Такое бывает, - кивнула Фатима, - к примеру, от испуга. Но с чего бы вам пугаться? Высоты вы явно не боитесь, зверей и ползучих гадов тоже.

Грозный оскал на лице Гюльфем расплылся в томно-мечтательную улыбку.

- Конечно, нет. С тех пор, как уехал повелитель моего сердца, не проходило дня, чтобы я не поднималась сюда встречать рассвет и провожать закат. Он сам так любил следить за сменой светил, что и мне передал свою любовь.

- Сентиментальная чепуха! - насмешливо фыркнула старуха.

- Вам просто незнакомо это чувство. Когда по-настоящему любишь, начинаешь верить в любое чудо. Например, в то, что схватки у меня прервались, потому что он ещё не подъехал к поместью. Они возобновятся, когда он окажется здесь, и наш сын, как он и хотел, родится у него на глазах.

Кривая Фатима, разинув рот, смотрела на Гюльфем.

- Только не сочтите меня за сумасшедшую, - воскликнула та, безошибочно истолковав её взгляд.

- Все влюблённые немного сумасшедшие. Но таких безумных фантазий, как у вас мне ещё не доводилось слышать.

Повитуха поудобнее устроилась на покрывале и продолжила вкрадчивым тоном:

- Давайте поговорим начистоту, госпожа. Насколько я понимаю, сид Хусейн вам неродной отец.

- Нет, - сухо молвила Гюльфем. - Он наставник моего возлюбленного. Был ему за отца, пока покойный царь находился в ссылке. Их связывает такая же крепкая и нерушимая любовь, какая бывает между отцом и сыном.

- А теперь вы здесь отбываете ссылку, так? Государь убрал вас подальше с глаз, когда вы ему приелись. Вы уже не первой молодости, наверняка вам подкатило к тридцати. Зачем ему увядающий цветок, когда кругом хватает свежих и юных? Конечно, он тоже уже не юноша, но мужчины дольше не изнашиваются, чем мы, женщины. И даже если пьянство и другие пороки скажутся на нём, ему богатство и могущество молодость заменят.

- Вы очень мудры, ханум, - выдавила сквозь зубы Гюльфем.

- И вам давно пора образумиться. Держитесь за сида Хусейна. Он любит вас как дочь, а ваш ребёнок ему дорог так же, как дорог был его отец. Это с одной стороны. С другой он печётся о вас, потому что его воспитанник совсем вас забросил. Старик понимает, что кроме него о вас позаботиться некому. Вот в чём состоит ваше счастье, а не в тех иллюзиях, какими вы его подменяете.

- Государь придёт, - прошептала Гюльфем, - ещё до того, как сядет солнце. Я чувствую это всем сердцем.

- Будет уже ерундой страдать, - обозлилась старуха. - Взрослая женщина, а наивна как девчонка. Не придёт ваш милый, иначе давно был бы здесь. Или хотя бы письмо написал. Он хоть раз подтвердил вам, что будет присутствовать при родах?

- Нет, - всхлипнула Гюльфем.

- Вот то-то и оно, - щёлкнула пальцами Фатима. - Небось, и не вспоминает о своём обещании. А вы тут готовы жизнью для него рисковать и нас всех на уши поставили. Поберегли бы лучше своего приёмного отца. Он ведь немолод уже, у него сердце может не вынести ваших выкрутасов. Давайте скажем ему, когда он придёт, что у вас были ложные схватки, вернёмся в усадьбу и станем спокойно ожидать родов дома.

- Нет, - упрямо повторила Гюльфем. - Государь не может нарушить своё слово. Он придёт в свой самый любимый час суток - когда солнце гаснет, а по краям неба расходятся зелёные лучи. А я, чтобы его не подвести, в тот же час рожу ему сына.

Кривая Фатима покрутила пальцем у виска, выражая своё отношение к этому бреду. Заслышав шум, идущий снизу, Гюльфем сдавила её дряблое запястье и торопливо зашептала:

- Не говорите ничего Ходже, прошу вас. Он разволнуется, а ему это вредно. Я всё равно не уйду отсюда, пока не исполню свой долг.

- Не скажу, если он не спросит, как подвигаются наши дела, - отвечала старуха. - Сид Хусейн платит мне не за то, чтобы я врала ему. Вам должно быть стыдно, госпожа. Мало того, что вы его обманываете, так ещё и меня заставляете.

Но старый хозяин не пришёл. Вернулись только его слуги с четырьмя горящими факелами в руках. Они воткнули их в землю по углам от покрывала, на котором сидели женщины. Стало светло почти как днём. Колеблемый слабым ветерком огонь факелов озарил неровную поверхность холма со скудной растительностью. Однако с той стороны, что вела к ущелью, она была гуще. Там росли кустарники, раскинутые веером, с длинными острыми листьями, а между ними небольшие островки цветов. Ярко-жёлтые с оранжевыми сердцевинами, они казались капельками солнца, светившими с земли.

Обведя хмурым взглядом окружающий пейзаж, Кривая Фатима спросила, где хозяин.

- Он не стал подниматься, - ответил кто-то из слуг. - Одышка его совсем замучила. Просил вас немедленно подать сигнал, когда всё закончится. Для этого достаточно загасить один факел. Мы снизу заметим, что огней стало меньше, и заберём вас отсюда.

- Экие затейники, - буркнула старуха. - Еду хоть не забыли принести?

Вместо ответа слуга выставил вперёд большую корзину, доверху забитую снедью.

- А это для вашего отдыха, - сообщил он, положив рядом две пышные подушки и аккуратно свёрнутые тёплые пледы.

- Вот уж напрасно, - отметила Фатима. - Уж чего-чего, а ночевать здесь я точно не стану.

- Посовеститесь, ханум, - пристыдил её слуга. - Хозяин обещал вам тройную плату за неудобства, а вы всё бухтите, как старая телега. Чего вам здесь бояться? Вы выросли в этих краях. Зверьё к огню не сунется, а всяких там гадюк Синан с приятелями переловили, одни ужики безобидные остались. Пусть всё идёт своим ходом, как самой природой определено. Делайте своё дело спокойно, без спешки, и она будет делать своё. А мы внизу будем возносить молитвы за скорейший исход.

У Фатимы не нашлось возражений, и старички потихоньку ушли. Чуть шаги их стихли, она с нетерпением раскинула кусок ковра, прикрывавший корзину, и стала выкладывать из неё разнообразные яства. Глаза её разгорелись как у узника, долго лишённого пищи и неожиданно получившего королевский обед.

- Ух-ты, сколько тут всего, больше, чем я просила! - Она вонзила остатки зубов в аппетитно зажаренную цыплячью ножку и принялась обгладывать её с волчьим аппетитом. - Что ж, с таким подспорьем можно и потерпеть полчаса. Примерно столько осталось до захода солнца. Надеюсь, что с его последним лучом пройдёт и ваша дурь. Вы сами убедитесь в нелепости своих фантазий и захотите родить, как нормальная женщина в домашнем тепле и комфорте. Тогда мы потушим факел и вернёмся в усадьбу. Ух, ну вкуснятина! А шербет из смоквы так и тает во рту. Может, присоединитесь ко мне, госпожа? Или вы своей любовью сыты?

Гюльфем стало тошно слушать старую ворчунью, но ещё противнее смотреть, как она ест.

- Не в том дело. Просто вредно рожать на полный желудок.

Как она и ждала, кривая Фатима в ответ разразилась желчными сентенциями на предмет того, что родами ещё и не пахнет. Уму непостижимо, как ей удавалось молоть одновременно и челюстями и языком. Заметив, как изо рта у неё вылетают кусочки плохо пережёванной пищи с нежно-розовой пенкой шербета, Гюльфем ощутила приступ дурноты и решительно поднялась.

- Куда вы? - насторожилась Кривая Фатима.

- Справить надобность, - отозвалась Гюльфем и медленно побрела к обрыву, спотыкаясь о неровности почвы. Остановившись у самого края пропасти, она осторожно посмотрела вниз. От вида гладких с острыми краями камней, торчавших из земли, у неё засосало под ложечкой, и она отступила от опасной черты, испытывая безотчётное желание броситься на них вниз головой.

В округе эти голыши, не обраставшие мхом, прозвали «зубами дракона»: они, в самом деле, напоминали гигантские клыки. Гюльфем давно обнаружила их с холма и дивилась меткому сравнению. Но мысль о том, чтобы убить себя и будущего ребёнка с их помощью пришла только сейчас, потому что солнце уже прощалось с землёй, а её любимый так и не явился. Он уверял её, что хочет присутствовать при рождении их сына, но это оказалась ложь. Пустые слова, брошенные на ветер. Пустые обещания, данные от сердца, в котором не осталось любви. А значит, вся её дальнейшая жизнь станет такой же пустой, холодной и голой, как те «зубы дракона», что так и манят сделать всего один шаг.

- Ну, где же ты?!! - в отчаянии прокричала она. И замерла, слушая раскатистое эхо собственного голоса. Никто на него не отозвался. Только ласточка пролетела, равнодушно махнув длинным хвостиком.

Горизонт последний раз осветили зарницы, и солнышко скрылось, погрузив во тьму и землю, и душу Гюльфем. На востоке начал вырисовываться бледный силуэт луны, идущей ему на смену. Вскоре тускло замигали и её вечные спутницы - звёздочки, похожие на блуждающие болотные огоньки. Ночь вступала в свои права с величавой неторопливостью.

Красота звёздного неба, обычно завораживающая Гюльфем, сегодня не произвела на неё впечатления. Она со всего маху обрушилась в траву, не заботясь о том, что может навредить ребёнку.

Он задвигался у неё в животе; наверно, малыш спокойно спал, а она грубо прервала его сон. Или решил, что пора ему вылупляться, пока у его шальной мамаши совсем голову не снесло. Истерично хмыкнув, она положила на живот руку и вдруг с неожиданной яростью стиснула его. Почему он так стремится в мир, где никому не нужен? Зачем хочет жить, когда его отец отвернулся от него, а мать предпочитает шагнуть вниз с обрыва, чем быть отвергнутой им, но не находит в себе мужества для этого?

Внезапно она услышала тихий скребущийся звук. Он шёл со стороны ущелья - единственной, оставшейся без защиты. По-видимому, это был хищник, который учуял добычу и крался к ней, перемещаясь по выступам.

Сомкнув веки, Гюльфем прижала ладонь к ровно бьющемуся сердцу. Она решила целиком довериться судьбе, отдав себя и своё дитя в её руки. Поэтому не оказала ни малейшего сопротивления, когда её схватили и поволокли к обрыву. Ей было всё равно, и только одна мысль билась в мозгу: скоро всё закончится. Она погрузилась в молитву, прося создателя отпустить ей грехи. Но вдруг слова молитвы застыли у неё на губах. Ей показалось, что её волокут по земле довольно бережно, насколько это возможно, стараясь не причинить ей вреда. Это нисколько не напоминало нападения хищников. Она открыла глаза, решив посмотреть, что с ней происходит, увидела под собой разверстую пропасть и потеряла сознание от ужаса.