Возрождение любви

Кривая Фатима услышала крик Гюльфем, идущий из самой глубины её отчаяния «Ну, где же ты?!!». Он прокатился по холмам многозвучным эхом, но не вызвал сочувствия в чёрством сердце старухи. Не придав ему значения, она продолжила свой ужин. Но немного погодя её всё же начали обуревать тревоги из-за долгого отсутствия и молчания роженицы. Удовлетворив свои насущные потребности, она могла теперь подумать и о ней.

- Эй, где вы, госпожа? - негромко позвала она. - Откликнитесь, ради Аллаха!

Ответом ей был чуть различимый шорох. Вздохнув с облегчением, Фатима даже попробовала, как обычно, пошутить.

- Вы что там - верёвку проглотили? У вас с опорожнением кишок такой же затык, как и с родами? Это всё из-за нервов, я уверена. Говорила я вам - возьмите себя в руки! Теперь уже чего психовать? Государь не приехал - остаётся только смириться и жить дальше. Быть может, он ещё появится. Вот сообщим ему, что у него здоровый сын родился, глядишь, сердце его и дрогнет, чай, оно не каменное.

Последнюю фразу она добавила к своему монологу в надежде вразумить Гюльфем. После плотного ужина её потянуло ко сну, но хотелось почить в своей мягкой постели в уютном доме Хусейна, а не в шалаше на вершине холма.

Не дождавшись ответа, Фатима всмотрелась единственным глазом в темноту. Молодой женщины нигде не было видно, но это её не тревожило. Она заметила, как Гюльфем пошла по нужде к обрыву, а там так густо росли остролисты, что за ними ничего нельзя было разглядеть. Однако её молчание было не к добру.

- Госпожа, почему вы не отвечаете? - начала волноваться Фатима. - Может быть, вас москит укусил? Или, сохрани господь, скорпион? Или всё-таки змея? Прошу вас, не молчите, скажите что-нибудь.

Ответа опять не последовало. Беспокойство кривой Фатимы стало нарастать. Ей подумалось, что госпоже могло сделаться плохо, и она лежит сейчас в траве без сознания. Мороз пробежал у неё по коже, сердце сдавило как железной рукой. Она закуталась в плед и, перемогая страх, с трудом переставляя ноги, потащилась к обрыву. Неясные шорохи в траве пугали её; казалось, там роятся целые полчища ядовитых насекомых. Кусты остролистов в потёмках мерещились раскинувшими лапы мохнатыми чудищами.

Она обследовала заросли с похвальной дотошностью и замерла как вкопанная, отказываясь верить своему глазу. Её страх перешёл в панику, когда на земле у самого обрыва обнаружилась довольно большая вмятина. Это могло означать лишь одно, но сердце старухи, до сих пор безразличное к чужому страданию, не хотело принимать жестокую правду.

- Нет, этого не может быть! Только не это! Всемогущий Аллах! Как рассказать об этом сиду Хусейну?

Помявшись ещё минут десять, как будто они могли что-либо изменить, Кривая Фатима на подкашивающихся ногах побрела назад к шалашу. Выпив немного воды, она, наконец, взяла себя в руки и вместо бесполезных причитаний взялась за активные действия: потушила один из факелов, распустила седые космы и порвала на себе одежду.

Вскоре послышался такой топот, словно огромное стадо диких животных лезло наверх. Холм сотрясался, как от подземных толчков. Осторожно глянув вниз, она увидела множество огней, рассыпанных по склону. Целая орда слуг с пылающими факелами в руках спешила на поданный сигнал. Впереди всех с огромной охапкой цветов карабкался хозяин усадьбы.

Из горла Фатимы вырвался тягостный вздох. Нелёгкая ей предстояла задача - сообщить ему о случившемся. Хорошо, что она была не из робких, иначе ей бы никогда не хватило на это храбрости. Она начала лихорадочно соображать, как бы это сделать помягче, чтобы не довести бедного старика до сердечного приступа.

- Ну, что у вас, Фатима? - донёсся его ликующий голос. - Меня уже можно поздравить? Какая моя дочка молодчина - так быстро отстрелялась! Я даже толком помолиться не успел.

Взобравшись на холм, Хусейн бросил пытливый взгляд на повитуху.

- Что у тебя за вид? - скривился он. - Зачем свои патлы выпустила? У нас такая радость, а ты выглядишь как гулящая девка… точнее, бабка.

Фатима хотела сказать, что так выглядят и плакальщицы, когда провожают в последний путь покойников, но он уже перевёл заблестевший взгляд на покрывало.

- Где они? В шалаше? Почему не слышно, как плачет младенец? Он должен быть таким же горластым, как его отец. Или это… девочка? Вот незадача! В последнее время моему воспитаннику определённо не везёт. Дочка за дочкой, а наследника нет как нет…

Заметив подавленное выражение на лице повитухи, Хусейн неловко рассмеялся и ободряюще похлопал её по плечу.

- Ну-ну, не стоит унывать, старушка. Внук или внучка - какая, в сущности, разница! Главное, что Гюльфем благополучно разрешилась, да благословит её Аллах.

- Нет, - чуть слышно произнесла Фатима.

- Что - нет? - не понял Хусейн.

Наполнив лёгкие воздухом, кривая повитуха мужественно разъяснила:

- Аллах не может благословить самоубийцу, тем более, если она носила ребёнка. За такие грехи даётся не благословение, а вечное проклятие.

Цветы выпали из рук Хусейна.

Поднявшиеся за ним на холм слуги, услышав её слова, словно вросли ногами в землю. Они ещё ничего не поняли, но уже почуяли, что стряслась беда - огромная, страшная, непоправимая - которую дьявольски трудно, почти невозможно пережить. Для этого требуются молодость, силы, здоровье, а их уже не осталось. Они все как один любили своего хозяина и готовы были разделить с ним любое горе, только бы оно не убило его. Но к сожалению, он был из той породы людей, кто щедро делится своими радостями, а все невзгоды переживает один.

- Где моя дочь? - сурово спросил Хусейн, в глубине души надеясь, что это какое-то недоразумение или очередная глупая шутка Фатимы. Он дал себе слово, если это так, придушить её своими руками.

- На дне ущелья, - в тон ему ответила Фатима. У неё не получилось сообщить о происшествии мягче, и она очень жалела об этом, видя, какое страдание причиняет ему. Его прекрасное благородное лицо превратилось в безобразную маску, огонь в глазах потух, а гладкий почти как у юноши лоб прорезали глубокие морщины.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё леденеет от ужаса. Буквально на глазах из моложавого пожилого мужчины он превращался в старую развалину.

- Как она там оказалась? - скорее выдохнул, чем вымолвил он.

- Простите, сид Хусейн, - заголосила повитуха, не выдержав чудовищного напряжения. - Ей захотелось в кусты по нужде, и я её отпустила. Кто же знал, что у неё на уме!

- Погоди, - прервал он в слабой надежде на спасение души своей любимицы. - Возможно, произошёл несчастный случай.

Кривая Фатима отрицательно помотала головой.

- Ах, если бы! Я тоже так поначалу подумала и всё там тщательно осмотрела. Кусты расположены достаточно далеко от обрыва, поэтому она никак не могла упасть в ущелье случайно. И, кроме того, есть кое-что ещё…

- Что ещё? - эхом отозвался Хусейн.

- Когда солнце угасло, она прокричала во весь голос: «Ну, где же ты?!!». Вы тоже наверняка слышали её крик.

Старцы дружно закивали, и их хозяин был вынужден признать, что не услышать его могли лишь глухие.

- Это был крик отчаяния, - продолжала Фатима, ругая себя за то, что не обратила на него особого внимания. - Очевидно, с последним лучом солнца угасла не только её надежда на возвращение возлюбленного, но и желание жить. Ох, сид Хусейн! Боюсь, что с головушкой у неё того… стало худо. Слышала я о женщинах, которые в одночасье теряли рассудок от несчастной любви. Но кто мог подумать, что ваша подопечная из их числа! Такая разумница была с виду. Я думала, поплачет она по нему, погорюет, да и успокоится. Чай, не помер он, чтобы так убиваться, а раз жив, всё у них ещё может склеиться. А она такое учудила, прости её Аллах! Решила не дать бедному дитятку родиться…

При упоминании о нерождённом ребёнке Хусейн, словно с цепи сорвался. Как будто плотины из горя, которыми он до сих пор сдерживал гнев, не устояли под его напором, и он вылился наружу в потоке бурных обвинений.

- Рухлядь ты никчемная, на что ты годишься? Ты должна была следить за ней в оба, глаз с неё не спускать!!!

- Следить в оба? - фыркнула Кривая Фатима. - Одним глазом? Да будь у меня их сто, я бы всё равно за ней не уследила. Что, по-вашему, я должна была цепями её к себе приковать? Она молодая здоровая женщина, а я немощная старуха. И уж, коль втемяшилось ей свести счёты с жизнью, никто бы её не удержал. Хоть целый легион бы тут стоял, она бы всех вокруг пальца обвела. Ведь говорила же я вам: не следует идти у неё на поводу. Зачем вы отпустили её рожать в таком гиблом месте? И положились всего на одну старую, да ещё одноглазую надсмотрщицу? Это было ваше упущение, сид Хусейн, а не моё. Не сваливайте на меня свою ответственность. Это вы должны были смотреть за ней в оба. В конце-то концов, вы лучше знали, чего от неё ждать. Она была ВАШЕЙ подопечной.

Хусейн обхватил голову руками и с силой сдавил её.

- Ты права, кругом права, - молвил он, жалея, что не обладает силой Самсона, чтобы раздавить себе череп. Тогда бы его перестала грызть нестерпимая боль от утраты и чувство вины.

- Не казнитесь так, хозяин, - попросил один из слуг. - Знать бы заранее, где упадёте, соломки бы подстелили.

- Нет, я обязан был всё предусмотреть, - произнёс Хусейн. - Фатима верно сказала. Я слишком понадеялся на материнский инстинкт моей названой дочери. А не должен был. Однажды она уже избавилась от ребёнка повелителя, и мне не следовало об этом забывать. Но я не думал, что она так слаба духом.

- Чтобы покончить с собой, как раз нужна сильная воля, - возразила Кривая Фатима.

Хусейн пропустил мимо ушей её слова.

- Но я всё равно не понимаю, - продолжал он, - зачем она это сделала, даже если в ней спал этот могучий инстинкт. Что могло заставить её подойти к обрыву? Какая сила повлекла её вниз?

Он неожиданно сорвался с места и помчался туда, как будто в надежде найти там разгадку этой страшной трагедии. Его челядь устремилась за ним, боясь, как бы он сам не поддался этой губительной силе. По счастью, Хусейн, плохо ориентируясь в темноте, зацепился ногой за торчавший из земли кактус и, взревев от боли, упал наземь ничком. Слуги подбежали к нему, бережно подняли на ноги, отряхнули ему платье и повели назад к безопасному спуску.

Фатима, в тревоге поджидавшая их, со вздохом облегчения встретила старого упрямца.

- Зряшное это дело - заявила она, - стараться понять поступки обезумевшей женщины.

- Моя дочь не сумасшедшая, - возразил Хусейн, морщась от боли в ушибленном колене.

- А я утверждаю, что она свихнулась на почве любви, - настаивала Фатима. - Государь был для неё единственным светом в окошке. Она думала только о нём и ничего другого просто не замечала.

- Её даже не заинтересовало предложение, которое я ей сделал, - с обидой отметил Хусейн.

- Вот видите, - развела руками старуха. - А что за предложение?

- Замуж, - буркнул он, не вдаваясь в подробности.

Фатима обомлела от изумления, затем осторожно спросила:

- А что сказал бы на это его величество?

- Не всё ли равно? - насупился Хусейн. - Теперь меня больше волнует, как он отреагирует, узнав, что мы не уберегли его сына. Мой бывший воспитанник так непредсказуем. Вчера он и слышать о нём не хотел, а завтра может спросить за его смерть по всей строгости.

- Вы можете сообщить ему, - вновь влез в беседу тот же слуга, - что госпожа скончалась в родах, так и не разрешившись от бремени.

Хусейн вонзил вопрошающий взгляд в Фатиму, ожидая, что она скажет на это. Поскольку она не спешила с ответом, он спросил напрямую:

- Такое возможно, Фатима?

- Вполне, - кивнула та, - особенно когда ребёнок крупный. На Западе в таких случаях иногда производят вскрытие, чтобы спасти хотя бы плод. Но наша вера запрещает любое вмешательство в божий промысел.

- Я бы вмешался, - заявил Хусейн, - если бы пришлось выбирать между верой и жизнью ребёнка. Не побоялся бы взять на свою душу грех, ибо не считаю грехом спасение невинного создания.

- Но царю об этом знать необязательно, - сказала Фатима. - Вы можете положиться на моё молчание, сид Хусейн. Клянусь Аллахом и его Пророком: о том, что произошло здесь сегодня, от меня ни одна живая душа не услышит.

- И мы клянёмся, и мы, - нестройным хором провозгласили слуги.

Хусейн обвёл всех благодарным взглядом и немного воспрянул духом, ощутив столь единодушную поддержку.

- Спасибо вам, друзья, - пробормотал он, - за вашу доброту и понимание. Не знаю, что бы я делал без вас: не иначе, как сам умом тронулся.

- Может быть, вернёмся в усадьбу? - предложил управляющий. - Не худо бы вам отдохнуть, ночь на дворе.

- Полагаешь, я смогу заснуть?

- Фатима даст вам какой-нибудь отвар для сна.

- Нет, я должен готовиться к похоронам. Всю ночь буду молиться за душу моей девочки.

Кривая Фатима подумала, что одной ночи ему будет мало. Всё-таки великий грех совершила его подопечная.

- Собери свои инструменты, Фатима, - обратился к ней Хусейн.

- Так нечего собирать, - ответила она. - Я их и распаковать не успела.

- Хорошо, - сказал он. - Возвращаемся домой. Здесь нам больше нечего делать. Ну, разве что...

Сунув старухе в руки её узелок, он скатал шерстяное покрывало с подушками и пледами в одну большую бесформенную массу и запихнул в нутро шалаша. Затем взял у одного из слуг горевший факел и поднёс к «любовному гнёздышку», как окрестила его Фатима, сложенному руками Гюльфем. Подсохшие веточки дружно занялись, костёр начал быстро разгораться от ветра, взметая в воздух снопы искр. На несколько минут кругом стало светло как днём.

Все молча смотрели на пылающий шалаш, думая об одном и том же. Кто-то осуждал Гюльфем, кто-то жалел, но мысли всех сходились на том, что повелитель обошёлся с ней неоправданно жестоко. Неудивительно, что Хусейн решил стереть с лица земли всякое напоминание об их роковой страсти. Если бы так же легко он мог избавиться от своей боли!

Когда огонь догорел, Фатима сделала то, чего от неё никто не ждал: попросилась сразу домой и отказалась от обещанных ей денег.

- Деревня отсюда ближе, чем ваш дом, - сказала она. - Дайте мне кого-нибудь в провожатые, а мои вещи пришлёте утром. Или пусть их сестра принесёт.

- Хорошо, - согласился Хусейн. - Завтра я рассчитаю вас обеих.

- Вы ничего нам не должны, сид Хусейн. Было бы несправедливо брать с вас плату за то, чего мы не делали.

- Нет, - возразил он. - Вы сделали всё, что могли и не ваша вина в том, что ваши услуги мне не понадобились. Никто не покинет мой дом с пустыми руками.

- Но… вы смущаете меня, сид Хусейн.

- Мне это странно слышать. При других обстоятельствах я бы оценил твоё бескорыстие, но после того, что произошло, считаю любые разговоры на тему денег неуместными. Пойми, моё горе слишком велико, чтобы я мог размениваться на мелочи.

Кривая Фатима была неглупа и поняла его даже лучше, чем можно было ожидать, так как больше она не издала ни звука. Только поцеловала ему руку на прощание, отметив, что у него учащён пульс.

Как и все остальные, управляющий слышал этот разговор. Ему тоже были понятны чувства хозяина, но поскольку именно ему приходилось следить за всеми расходами, он не принял их в расчёт. По дороге домой он принялся осыпать его упрёками в расточительстве.

- Я, конечно, понимаю, - начал он, - что вы хотели заткнуть этой женщине рот деньгами, которых она не заслужила. Она стала очевидицей ужасающих событий. Но, на мой взгляд, было бы достаточно её просто запугать. Если вам это в тягость или совестно, я бы взял на себя…

- Будет, как я сказал, - отрезал Хусейн. - Твоя мелочность возмутительна. Я убит горем, а ты лезешь ко мне с пустяками.

- Я сожалею о вашей потере, но как ваш управляющий, не могу не сожалеть также о том, с какой лёгкостью вы сорите финансами.

- А для кого их мне теперь беречь? Скажи, коль такой умный.

- У вас есть сыновья, - напомнил управляющий.

- Сыновья, - с горечью повторил Хусейн. - Им давно нет до меня дела. Я живу тут одиннадцать лет после того, как свергли узурпатора. Они хоть раз навестили меня за это время? Вот то-то и оно, что ни разу. Оба отделываются короткими нечастыми письмами, словно дань отдают.

- Не следует забывать, что они на службе у царя.

- Вот именно, и он их не оставит своей милостью.

- Да, но как мы видим, его милость весьма ненадёжна.

- Не смей так говорить, - вышел из себя Хусейн. - Кто ты такой, чтобы осуждать его величество, когда даже я, человек, воспитавший его, не позволяю себе этого? У него были основания… так поступить с Гюльфем-ханум. Но он поручил её мне и с той поры был за неё спокоен. Никогда и никого на моей памяти он не лишал своей любви беспричинно, включая и меня. Если дети мои выйдут у него из милости, сами будут виноваты в этом. Однако я не думаю, чтобы такое случилось. Они верны ему как рабы. И за это удостоены высоких постов. Мой старший сын, смею напомнить, наместник Великого Турка в Аравии. Мои накопления, равно как и права на поместье, нужны ему, как мёртвому припарка.

- А младший?

- Командует царской гвардией, доволен этим и не думает жениться. Надеюсь, что наш род не прервётся благодаря Рахиму. У того есть небольшой гарем. Правда, он ничего не сообщает мне о внуках.

- Что же станет с Хумадой, хозяин? - с искренней озабоченностью спросил управляющий. - Может быть, вам самому стоит подумать о женитьбе? Мы могли бы подыскать для вас какую-нибудь скромную деревенскую девушку.

- Полагаешь, старый конь борозды не испортит? - мрачно усмехнулся Хусейн. - Да ты глянь на меня. Я уже наполовину покойник.

Задрожав, управляющий искоса посмотрел на хозяина. Его повергло в ужас то, что он увидел. За короткое время Хусейн преобразился до неузнаваемости. Печать смерти лежала у него на лице, проступая в каждой чёрточке. Как будто ангел смерти Азраил уже наметил в нём жертву и накрыл её своим чёрным крылом. Неясно было только, отчего он медлил. Видимо, сжалился и решил дать ей время закончить свои земные дела.

И Хусейн это, несомненно, чувствовал, потому что сразу по возвращении домой приказал позвать старшего змеелова. Поскольку час был уже поздний, тот задался вопросом, для чего мог понадобиться хозяину в такое время, а увидев его, с трудом признал. Хусейн вкратце рассказал ему обо всём, что случилось.

- Теперь надо найти останки усопшей и похоронить согласно нашим обычаям, - завершил он рассказ, не сдержав слёз.

Синан ущипнул себя за руку, сочтя происходящее дурным сном. Хотя даже в дурном сне он не мог себе представить ничего похожего. Так как он молчал, пытаясь уложить всё в сознании, Хусейн стал объяснять:

- Кроме тебя и твоих товарищей, мне рассчитывать не на кого. Вы - единственные молодые люди в имении. К тому же у вас есть сноровка. Вы привыкли лазать по горам в поисках змей.

- Так-то оно так, - отмер, наконец, Синан, - но уже совсем стемнело. Как мы будем искать тело в потёмках?

- Возьмите факелы, - ответил Хусейн.

- Но спускаться с ними по кручам крайне неудобно. Даже при свете дня такой манёвр небезопасен. Лучше перенести поиски на утро.

Поразмыслив, Хусейн был вынужден согласиться с Синаном.

- В таком случае отправляйтесь туда чуть свет. Я не успокоюсь, пока моя несчастная дочь не будет найдена. Даже подумать страшно, как она лежит на дне ущелья не погребённая.

У Синана чуть не сорвалось с языка, что страдания земной оболочки ничто в сравнении с теми муками, какие предстоят душе самоубийцы. Но ничего этого он себе, разумеется, не позволил. На старика и так было больно смотреть.

Едва он ушёл, как в покои заглянул старый постельничий, чтобы подготовить хозяина ко сну. Подойдя к нему, он снял с него тюрбан и с диким воем отскочил в сторону. Голова Хусейна, ещё этим утром чуть тронутая сединой, была белее снега.

- О-о-о! - зашёлся в крике перепуганный старик. Он перестал вопить лишь, когда ладонь хозяина легла на его распяленный рот. После этого из его груди стали вырываться сдавленные звуки.

- Хватит выть, Ахмед, и без тебя тошно, - с раздражением бросил Хусейн.

- Да что же это с вами содеялось, всемилостивый боженька! - разрыдался постельничий, пав на колени и ползая у его ног. - Вы стали белый, как лунь…

- И сморщенный как сухой финик, - продолжил Хусейн, скинув с плеч кафтан и набросив его на зеркало, чтобы не смотреть на своё отражение в нём. - Если тебе противно видеть меня таким, милости прошу на выход.

- Не противно, - поправил Ахмед, встав на ноги и мелкими шажками двигаясь к двери, - а невмочь. Таким лихим кавалером были, а нынче…

- А нынче я ходячий труп, - закончил Хусейн, запирая за ним дверь.

Всю ночь он провёл в горячих молитвах, уговаривая Аллаха даровать прощение Гюльфем. Указывал ему на то, что нёс за неё ответственность перед его земной тенью, а значит, и за все её грехи отвечать должен он. Уверял, что она совершила их от отчаяния и страха перед будущим, и в этом повинен он, её опекун, так как не сумел успокоить свою подопечную и внушить ей уверенность в завтрашнем дне.

Несколько раз за ночь в покои заглядывал Ахмед и, застав хозяина за молитвой, слёзно просил его прилечь хоть ненадолго и вздремнуть. И каждый раз Хусейн, не тратя слов, повелительным жестом гнал его прочь. Но с первыми же лучами солнца он сам позвал постельничего, которому тоже пришлось бодрствовать за дверью, и послал его узнать, отправились ли змееловы за останками Гюльфем. И если они ещё не ушли, то поторопить их.

Минут через десять Ахмед вернулся и сообщил, что змееловы ушли.

- Тебя только за смертью посылать, - выбранил его за медлительность Хусейн и тут же пожалел о своей горячности. Потом почувствовал, как на него наваливается страшная усталость и с трудом поднялся с колен.

Ахмед едва успел дотащить его до постели, как он погрузился в сон, словно в глубокий колодец.