Поздно сожалеть: Беглянка Короля мафии

В пентхаусе царила тишина. Тяжелая, удушающая тишина стоимостью в полмиллиарда рублей.

Мраморные полы, окна от пола до потолка с видом на Кремль и современное искусство, напоминающее брызги крови на снегу. Это была крепость. Это был музей. Это не был дом.

Я сидела на кухонном острове, уставившись в телефон, пока экран не расплылся перед глазами.

Дамир: *Дела. Домой не приеду.*

Четыре слова. Краткое содержание моего брака.

Я не ответила. Вместо этого я открыла настройки контактов и пролистала до его номера. Мой палец завис над кнопкой «удалить». Я не могла заблокировать Дона — это бы немедленно вызвало тревогу у службы безопасности, — но я могла стереть его из своей личной жизни.

Я нажала «удалить». Имя «Дамир» исчезло, сменившись холодной строкой цифр.

Это был маленький акт бунта, но он ощущался так, будто я перерезала цепь.

Я соскользнула со стула и подошла к потайной панели в кладовой. За рядом импортных оливковых масел я вытащила «тревожный чемоданчик».

Левый телефон. Три зашифрованные флешки. Паспорт на мою девичью фамилию.

Я села за кухонный стол и открыла ноутбук. Пришло время для цифровой чистки.

Я вошла в совместные офшорные счета. Мое имя было там для налоговых целей, удобная лазейка для империи Морозовых. Методично я удалила свои полномочия. Я отвязала свой биометрический доступ от сейфа в кабинете. Я стерла свой цифровой след из журналов безопасности поместья.

Я становилась призраком в собственной жизни.

Мой телефон завибрировал. Уведомление из Instagram.

Мне не следовало смотреть. Я знала, что не следовало. Боль — это зависимость, и я искала дозу.

Я открыла приложение.

Вот она. София.

Фото было сделано на яхте. Огни ночной Москвы служили сверкающим фоном. Она держала бокал шампанского, одетая в шелковый халат, который я узнала мгновенно. Он принадлежал Дамиру.

Подпись: *В безопасной гавани.*

К горлу подкатила кислота.

Угроза безопасности. Чрезвычайная ситуация, которая потребовала от Дона оставить свою жену под дождем. Это была ложь.

Он пил виски на яхте со своей бывшей любовницей, пока я сидела в его пустой башне.

Я проверила дату на ноутбуке.

24 октября.

С двадцать третьим днем рождения, Елена.

Я с треском захлопнула ноутбук.

Я подошла к плите. Я купила продукты, чтобы приготовить борщ. Это был традиционный рецепт, которому меня научила его мать. Я по-глупому думала, что если буду готовить как хорошая русская жена, он, может быть, останется.

Я включила газовую конфорку. Синее пламя затрепетало.

Я начала резать морковь. Потом лук. Ритмичный стук ножа по деревянной доске успокаивал.

*Стук. Стук. Стук.*

Лифт звякнул.

Я замерла. Его здесь не должно было быть.

Вошел Дамир. Он выглядел растрепанным. Его галстук был ослаблен, верхняя пуговица расстегнута. От него пахло морской солью и тем приторным, цветочным парфюмом.

Он держал белую коробку из кондитерской.

Он остановился, увидев меня, и выглядел удивленным, обнаружив свою жену на своей кухне.

— Ты готовишь, — сказал он.

Я не подняла глаз. Я продолжала резать.

— Я думала, ты работаешь, — сказала я.

— Переговоры затянулись, — сказал он, ставя коробку на столешницу.

Он пододвинул ее ко мне.

— С днем рождения, — пробормотал он. Это прозвучало как обязанность. Как уплата налога.

Я отложила нож и открыла коробку.

Это был ванильный торт. Обычный, купленный в магазине ванильный торт с белой глазурью.

Я ненавидела ваниль. Я ненавидела ваниль с детства. Дамир это знал. Или, по крайней мере, мужчина, который на мне женился, должен был это знать.

Я уставилась на белое пространство сахара. Оно выглядело как снег. Холодное и безвкусное.

— Я не голодна, — сказала я.

Дамир вздохнул. Это был тяжелый, раздраженный звук.

— Не будь неблагодарной, Елена. Я нашел время, чтобы вернуться.

— Нашел время? — я рассмеялась. Это был сухой, ломкий смех. — Переговоры прошли успешно? Она подписала договор?

Дамир напрягся. Его глаза сузились.

— О чем ты говоришь?

Я открыла фото на телефоне и повернула экран к нему.

— *В безопасной гавани*, — прочитала я. — Она выглядит очень защищенной, Дамир. И очень уютно в твоем халате.

Дамир не дрогнул. Он не выглядел виноватым. Он выглядел раздраженным, что его поймали, как родитель, заставший ребенка за подглядыванием.

— Она была в истерике, — сказал он. — Яхта была единственным безопасным местом, доступным в кратчайшие сроки. Халат — потому что ей было холодно.

— А шампанское? — спросила я. — Это от шока?

— Следи за тоном, милая моя, — предупредил он. Его голос понизился на октаву. — Не заставляй меня жалеть, что я приехал домой.

— Жалеть, что приехал домой? — я подошла к нему ближе. — Ты не приехал домой, Дамир. Ты просто сменил местоположение. Ты все еще с ней. Ты всегда с ней.

Я взяла коробку с тортом и бросила ее в мусорное ведро. Она упала с глухим стуком.

— Я это есть не буду.

Дамир схватил меня за запястье. Его хватка была железной.

— Ты ведешь себя как ребенок, — прорычал он. — Я защищаю эту семью. Я защищаю тебя. София — это ответственность. Она вдова моего лучшего друга.

— Она женщина, на которой ты хотел бы жениться! — закричала я.

Последовавшая тишина была оглушительной.

Дамир уставился на меня. Он не отрицал.

Он отпустил мое запястье.

Зазвонил его левый телефон.

Мы оба посмотрели на него. Он лежал на мраморной столешнице, как бомба.

Он поднял его.

— Лев, — сказал он.

Он слушал. Его глаза метнулись ко мне, потом в сторону.

— Понял. Выезжаю.

Он повесил трубку.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Конечно, нужно, — сказала я. Я повернулась обратно к плите.

— Елена, — начал он.

— Иди, Дамир.

Он колебался. На секунду, всего на одну секунду, я увидела что-то в его глазах. Вину? Усталость?

Но потом маска снова опустилась. Жнец вернулся.

— Мы обсудим твое поведение позже, — сказал он.

Он повернулся и вышел. Двери лифта закрылись.

Я снова осталась одна.

Я выключила плиту. Наполовину нарезанные овощи лежали на доске.

Я подошла к ящику и достала одну свечку для дня рождения.

Я зажгла ее. Я держала ее в темной кухне.

— Я загадываю желание, — прошептала я в пустую комнату.

Я хочу перестать любить монстра.

Я задула свечу. Дым закрутился в воздухе, исчезая так же, как и моя надежда.