Жаворонок

Сопровождать Чарли Стоуна в его путешествии к тётке в Южную Дакоту — чтобы, не дай Бог, по дороге не сбежал, — было поручено высокой сухопарой соцработнице, представившейся ему как миссис Хендерсон. Но, хотя с виду она являлась почти что клоном Грымзы Тайлер — волосы стянуты в пучок, юбка в пол, воротник под горло, — улыбка у неё была доброй и располагающей. Чарли даже чуть было не улыбнулся ей в ответ. Но, спохватившись, тут же отвернулся к окну автобуса, за которым мелькали довольно уныленькие пейзажи: сплошь промзона, трубы, водокачки, длиннющие заборы с колючкой поверху, виадуки и мосты. Но Чарли всё равно предпочитал глядеть туда, а не на видеоэкран над креслами, по которому скакали герои какой-то тупой семейной комедии.

Слава Богу, эта миссис Хендерсон не приставала к нему с расспросами, не пыталась вызвать на разговор или втереться в доверие. По сути, ей не должно было быть до него никакого дела — она ведь просто, как коп, должна была доставить его в определённое место. И всё. Спасибо, без наручников, а то бы все на них глазели.

Чарли даже не думал о том, чтобы попытаться сбежать. Он всегда знал, что уличная жизнь не для него. Пускай даже соцприют был набит ссущимися под себя идиотами и психологами-бородавочниками, но там хотя бы была крыша над головой, еда трижды в день и спальное место. Улица же, особенно в большом городе, являлась настоящей клоакой. Источником постоянной опасности. Пырнуть ножом даже не за дозу, а просто так, ни за что, там могли с лёгкостью. И с такой же лёгкостью любой громила-сутенёр мог бы заинтересоваться Чарли как возможным товаром для сбыта клиентам. Чарли совершенно бесстрастно отдавал себе в этом отчёт. Особенно после десяти месяцев, проведённых с папашей на южной окраине Милуоки, районе, считавшимся «крутым», а по сути, являвшимся чем-то вроде гетто, где жили в основном цветные..

А мама умерла за полгода до этого. Промозглым мартовским днём в Балтиморе, городе, насквозь пронизанном ветрами, сырыми и холодными, дувшими с реки Патапско и Чесапикского залива. Она и списывала-то своё недомогание поначалу на хронический бронхит, потому что болела со Дня благодарения — кашляла и кашляла, жуя специальные пастилки перед выходом на сцену, чтобы не испортить реплики. Её знобило по ночам, а днём неожиданно накатывавшая слабость то и дело вынуждала её присесть. Но мама по-прежнему была жизнерадостна и улыбчива, и Чарли даже не задумывался о том, что она серьёзно больна. До тех пор, пока старуха-костюмерша Дороти Мон не предположила, что у Мэдди, должно быть, туберкулёз, и не вынудила её отправиться на рентген в благотворительную больницу.

Из больницы мама не вернулась. У неё оказался не туберкулёз, а ураганный мелкоклеточный рак лёгких, который свёл её в могилу буквально через две недели после постановки диагноза. Ни химотерапия, ни облучение всё равно не помогли бы, как сказал молодой чернокожий врач, с сочувствием глядя на онемевшего от горя Чарли.

Тот даже не видел маму перед её смертью, её перевели в интенсивную терапию, а туда после начала облучения никого не пускали. Но он запомнил её бледной, очень исхудавшей, с руками-веточками и с косынкой, обмотанной вокруг головы. Волосы она начала терять сразу после первого сеанса «химии» и попросила медсестёр обрить ей голову.

— Зато теперь на меня легко сядет любой парик! — весело заявила она сыну. — Попроси Дороти, пусть передаст для меня парочку. Синий и розовый, для разнообразия.

Но никакие парики ей уже не понадобились.

Прямо из больничного морга, где Долли и другие актрисы из труппы горько плакали, обнимая Чарли, его забрали работники соцслужб. Тогда-то ему и пришлось очень близко с ними познакомиться.

Его перекидывали из одного соцприюта в другой, и в одном из них (через администрацию, разумеется, воспитанникам не разрешалась личная переписка) его догнала весточка от Долли. Та сообщила ему номер ячейки в колумбарии Балтимора, где покоился прах его матери.

Чарли знал: что бы там ни говорил отец Миллиган, священник самого первого его приюта, про жизнь вечную, про то, что его мама навсегда осталась с ним, всё это — просто запудривание мозгов. Розовенькая сопливая ложь для успокоения дурачков.

С исчезновением матери жизнь Чарли превратилась в какую-то мышеловку, точнее, в мышиный лабиринт, какой он видел по телику в научно-популярных передачах типа «Эти забавные зверюшки». Там мышь должна была выбрать верный путь, чтобы не провалиться в бадейку с водой или в глубокую песочницу, где она в ужасе барахталась, погружаясь всё глубже, пока лаборант или кто он там был снисходительно не вышвыривал её на твёрдую почву. А чтобы найти кормушку, мыши предстояло пройти множество таких ловушек.

В приютах Чарли максимально сторонился окружающих его теперь ребят, ни с кем близко не сходясь. Во-первых, какой в этом был смысл? Подростки здесь не задерживались подолгу, их раскидывали по разным местам: в приёмные семьи, исправительные заведения, а то и в психушки. Если бы даже ему захотелось подружиться с кем-то, всё равно этого кого-то ему предстояло в самое ближайшее время навсегда потерять. А во-вторых, большинство подростков попадало в эти богадельни не от маминой могилы, как он, а с улицы, где они успели стать тёртыми бродячими крысаками либо строили из себя таковых.

Поначалу к Чарли мало кто из них цеплялся, он не был виктимно уязвимым, зато успешно прикидывался Человеком-Тенью, невидимым для всех. Детство, проведённое в гримёрках, за кулисами и на репетициях, немало ему в том помогало, как и то, что он умел инстинктивно чувствовать людей и почти всегда правильно угадывал, чего от них ждать — как от своих сверстников, так и от взрослых.

Он любил учиться, узнавать новое и читать, а это тем более располагало к нему преподов и воспитателей.

В общем, ему, домашнему мышонку-невидимке, благополучно удавалось преодолевать лабиринт, в который его загнали, когда всё в его жизни вновь изменилось.

Его отдали отцу. Но не это перевернуло его жизнь, хотя осознать, что завязавший (а вскоре развязавшийся) наркоша, с которым ему теперь предстояло жить, — его кровный папаша, было неслабым таким потрясением. Тем не менее, тогда Чарли даже обрадовался, что уезжает с ним в Милуоки. Как и администрация соцприюта.

Потому что тогда Чарли, во-первых, впервые влюбился. Во-вторых, понял, кто он такой есть. И в-третьих, едва не сдох.

Жаль, что не сдох.

…Чарли снова очнулся от этих воспоминаний, будто выскочив из тяжкого сна (а может, он и в самом деле задремал, просматривая кадр за кадром свою грёбаную жизнь последних двух лет), когда миссис Хендерсон, сидевшая в кресле по соседству, осторожно тронула его за локоть со словами:

— Миссури.

Грязнуха Миссури, Толстуха Миссури — у этой реки, которая, наверное, даже в верховьях уже не была чистой, нашлось много прозвищ.

— Клоака, — Чарли с показной брезгливостью передёрнул плечами, приникая, однако, к окну. Внизу, под мостом, по которому они ехали, сновали какие-то судёнышки. И сам мост казался нескончаемым: пролёт за пролётом так и мелькали.

— Зато там, куда ты едешь и где теперь будешь жить, — попыталась ободрить своего подопечного миссис Хендерсон, — всё ещё нетронутая природа, чистый горный воздух… я читала, там в заповедниках даже бизоны водятся!

Чарли тоже про это читал. По правде говоря, узнав, куда ему теперь придётся переехать, он попросил в библиотеке толстый географический справочник. Но сейчас он лишь сухо проронил, косясь на восторженную, как какая-то дурочка в пубертате, миссис Хендерсон:

— Не факт, что я останусь жить в этой дыре, мэм. Может, я кого-нибудь прибью и в тюрьму сяду.

Миссис Хендерсон открыла рот, потом закрыла и, ничего не ответив, полезла в свою объёмистую, как чемодан, чёрную сумку. Мочки ушей, скулы и шея у неё залились краской.

Чарли удовлетворённо усмехнулся. Решила не спорить, и правильно. Мало ли что она могла от него услышать.

Честно сказать, ему не так уж и нравилось шокировать заведомо неплохих людей. Добрых, как эта соцработница или Айзек Симмонс. Раньше, когда мама была жива, он всегда старался быть вежливым. Приятным. Тактичным. Но сейчас такое старание стало бессмысленным. Он вёл себя по-мудацки, потому что мудацким сделался весь окружающий его мир, вот и всё.

Он снова отрешённо уставился в стекло автобуса, демонстрировавшее ему его собственное отражение: худосочный, бледный, светлые патлы собраны в небрежный хвост, глаза — тёмные провалы на остроносой физиономии. Краше в гроб кладут, сказала бы старая Дороти Мон, предрекшая его матери раннюю смерть. Может быть, у него тоже обнаружится какой-нибудь рак? Было бы здорово.

Мудакам на земле не место. Как и грязным педикам.

* * *

— Тот, Кто Носит Серое Одеяло — так мы называем йаке, волка. Он не просто существо, но дух. Свободный дух. Почти в каждом йаке живёт душа ушедшего воина, которую мы называем «наги», — живёт, пока не соберётся с силами, чтобы уйти к Чёрным Холмам или к Бесконечному Огню. Наги может и навсегда войти в тело какого-нибудь йаке, чтобы остаться майашлеча, зверем-духом, который поёт у Бесконечного Огня свои песни. Ты можешь слышать эти песни каждую ночь на нашей земле, винчинчала-васичу. Твои отцы убили нас, убили буйволов, но не смогли убить йаке, и теперь Носящие Серые Одеяла поют по ночам погребальную песнь… Твои глаза грустят, винчинчала-васичу. Не печалься. Скажу тебе ещё, что сама Майа Овичапаха, Мать всего сущего, часто показывается людям в облике жёлтой, как земля, волчицы.