Ориентир

– Йоу! Вэйк ап, гай! – пролаял кто-то из другой реальности.

Потыкав ногой в бок, лысый громила (это был тот третий, который не решился напасть тогда на Энджи) разглядывал меня с оскорбительным любопытством. Я встал, хмурясь, чихнул, потерев заложенный нос. Подруги рядом не было, но слышался её оживлённый голос на улице.

Склады здесь были заброшены давным-давно, наверное, при Наполеоне, и прогнили порядком. Не знаю, кто и почему разрешил ютиться в них бездомным. Одной моей скромной интуиции не хватало, и милая Энджи указала на Крама. Конечно, ответ знал он, «начальник бомжей», но говорил бы по-английски и, вероятно, не задаром.

Мы двигались к Сен-Морманту, в ту самую подозрительную богадельню со злыми монахами-охранниками. Проелись на своих харчах, деньжат почти не оставалось – следовало подзаработать. Энджи шла торопливо, глядела под ноги сосредоточено, молчала, будто немая, то и дело прикусывала-обсасывала нижнюю губу.

– Что у тебя? – не выдержал я, смутно понимая возможную тяжесть ответа.

– Я отдала все сбережения Говарду, – не сразу созналась Эн, вздохнув от досады.

Из-за меня! Паразита этакого! Я корил себя, называя в мыслях так плохо, как мог.

– Не-ет, – по выражению лица Энджи угадала мои терзания.

– Точно не из-за меня теперь? – сомневаясь, уточнил я.

Она порылась в кармане штанов, зашуршала пакетом. Но не вытащила ничего.

– ЭТО поможет нам выбраться…– произнесла она вдохновенно вполголоса. Лицо Энджи сияло. Я не видел её такой просветлённой ни разу. – Новая жизнь…

Минуту я обдумывал слова подруги, теряясь в догадках, но радуясь. С восторженным трепетом, выжидая, что же мне сейчас откроется, глядел я на изумительную проныру Энджи, готовую заплясать от внезапного прилива чувств. Ведь дружище Эн снова готовила сюрприз и каким-то «десятым» чувством я подозревал: сюрприз далеко – очень далеко, а возможно, недосягаемо далеко! – не простой.

– Слушай, и когда расскажу – ни о чём не спрашивай. Знай, что ТАК правильно! – стрельнув глазами, ткнула указательным пальцем в небо Энджи. – Дай клятву, Артиш!

Я согласился, поклявшись всем, что имел (а у меня ничего не было, кроме серебряного погнутого крестика на груди), пообещал в сердцах «только слушать, и не спрашивать». Мне не за кем было следовать больше и некого слушать, кроме доброй и заботливой Энджи, моего ангела.

А Марра кто? Просто так, девка, не русская, не француженка… На распределении труда её привели в нашу приютскую бригаду полицейские. Энджи тогда сказала, что эта несимпатичная мордахой дура по своей воле смылась из Украины в Хорватию, работала «мармитой» на сутенёра, потом её перепродали во Французский бордель, оттуда выгнали за вздорный нрав, и уже тут Марра в качестве «маршёзы» не единожды ловилась полицией на панели. Отсидка за решёткой и штрафы не исправляли её, а наоборот – раззадоривали, как неуёмную псину игра. Но мы о ней говорили мало. Не прогоняли и всё. Я, стараясь выглядеть солиднее, только однажды рискнул спросить Марру про «победу второго вида». Та покрутила пальцем у виска: «Маррант!» – и показала мне язык. Мартышка!

Энджи и тогда казалась мне невообразимо умной, знающей Францию едва ли не целиком. Женщина по-прежнему заботилась обо мне, с добром обнимая, делясь едой, питьём и одеждой, выручая из передряг. Ох, сколько их, трудностей, валилось на мою долю! Но зря, видят покойные родичи, занял я у неё деньги. Хотя… свидетели тому нищие люди: всеобщая милость ко мне, везение и многие славные стечения обстоятельств – заслуга бравой и такой разной Энджи.

Но ведь не могла она постоянно держаться рядом, а я всего лишь хотел устроить себе праздник на свой-то день рождения. Нельзя что ли? Энджи уже тогда знала: не смогу вернуть ей должок. Ни с процентом, как в деловых сделках, ни без. Не помогли стенания и обещания. Моя подруга и кредитор потребовала всё отработать. Ночью мы с ней отправились ловить мальков на берег реки ради «ушицы». Не знаю, где она взяла тюль? Обычно бездомные, не хлябая физиономией, «вычищают» этакие «инструменты» отовсюду. Энджи словно готовилась к чему-то очень важному: тревожилась и нервно подёргивала головой. А потом, прикусив нижнюю губу, она посмотрела на меня так недовольно, будто всё плохое, что когда-нибудь случалось с ней – моя вина. Впрочем, я ничего не мог поделать. Наловив малька, мы промокли изрядно, и подмёрзли.

– У тебя было с девочкой? – вдруг спросила она, старательно разводя костёр.

Я покачал головой, растирая грудь и плечи. Холод подбирался чертовски быстро. Словно обличая истинный мой грех, в голову пришёл тот сон… Я вспомнил отрывки, в которых Энджи сладко истязала меня, и задрожал.

– А с мальчиком, ха-ха? – Энджи встала, нависла угрожающе.

Я усмехнулся. Нашла, о чём спрашивать на холоде!

– Я сейчас очень зла на тебя: ты потратил мои деньги и не смог вернуть, а обещал ведь! Сказал, что тебе предложили быстрый заработок. Обманул?

– Нет-нет, – испуганно ответил я, вздрогнув. Энджи была для меня лучшим другом и даже больше. Наставником. Без неё я сразу «загнусь», подхвачу гангрену, стану «пресмыкающимся». У многих в притонах есть старшие товарищи, называемые, что ли в шутку, «мастера». Соответственно, у «мастера» есть «подмастерье» или «слуга». С этим ничего не поделаешь. Кто-то создал эту иерархию, и каждый в притоне знал о ней. «Потерян тот слуга, кой не имеет мастера» – примерно так звучит французская пословица. Смысл её как нельзя глубже понимаешь, вращаясь среди обездоленных, не принадлежащих себе людей.

– Что я могу сделать для тебя, Энджи? – спросил я сразу, но голосом севшим, простывшим.

– Пока разгорается костёр, неплохо бы согреться, – сказала Энджи напряжённо. – Пошли в траву, а то здесь ветер.

Трава одела тут всё побережье: густо, вымахала местами совсем огромная, высотою метра два, если не больше. Она жёсткая на ощупь и плотная, из неё получилось бы, пожалуй, сплести логово с укрытием от дождя. Быть может, сейчас и начнём плести?

– Идём, – согласился я, волнуясь, искоса посматривая на подругу, пытаясь угадать её замысел.

Мы зашли вглубь зарослей. Точнее, привела меня Энджи. Ох, и сердитая она была! Говорила, чуть дрожа, я чувствовал, что если не послушаюсь, то она реально изобьёт меня.

– Сколько тебе лет? – сурово спросил она. Тогда, как ни трудно ей было, мой ангел, наконец-то, скинула добродушную и терпеливую маску. В свете месяца резче стали черты её лица, а копна волос на голове превратилась точно в смолу. И смотрела она неприязненно, на миг глаза её показались мне замерзшими льдинками.

– Пятнадцать, – промолвил я сдавленно, не глядя больше на неё, пытаясь вызвать жалость.

– Так и думала, – кивнула она, причмокнула губами. – Отчего не подался в приют для детей? Там бы приняли, худоба, там бы не страдал. Малышне давал бы по башке.

– Я не какой-нибудь шкет… – буркнул я, подняв глаза на Энджи.

– Да, – согласилась она иронично. – Не окажись рядом я, тебя бы, взрослого, изнасиловали много раз, а потом бы каждый желающий делал с тобой, что заблагорассудится. Потом-то…

– Помню, Эн, помню, выручала… – закивал я виновато. Почему я ей верил? Ведь меня в приюте взрослые не трогали!? Тело моё ослабло, а ноги подкашивались, будто меня пытают, вытягивая силу…

– Хозяйка хочет согреться, – проговорила Энджи строго, поманив рукой, раздражённая по-прежнему. – Иди!

– Слушай, хочу сказать… – начал я сбивчиво и тихо, но неожиданно умолк, задышав так, словно шею стиснула невидимая узда.

– Не говори, – сухо произнесла она, покрутив головой. – Мы с тобой связаны.

Я кивнул, осторожно к ней пододвинулся. Она провела кончиками пальцев по моему лицу и посмотрела в глаза так неистово, испытующе, будто не верила, что я по своей воле остался с ней. Не резким, но решительным движением рук она заставила меня встать на колени. Я смиренно согласился.

– Хочешь МЕНЯ? – спросила она, шлёпнув меня по правой щеке. – Заодно и согреешься...

– Хочу, – произнёс я, кривясь. Запах шёл неприятный.

– Не морщись, привыкни… «кики»! – вздохнула Энджи, закрыв глаза и подняв голову. – Лес моф, жё вус кииф! Целуй, не останавливайся!

Вскоре я понял: чем больше обращался за помощью к Энджи, тем большими правами она обладала надо мной. Она-то давно адаптировалась к трудным условиям уличной действительности. Талант выживать за счёт воровства и обмана, казалось, достался ей от рождения. Энджи могла внушить почти что угодно не только мне, нуждающемуся в поддержке и компании, но и другим – старше, нежели она сама, и сильнее. С обычным своим упорством «мой ангел» прокладывала «нам» дорогу, забавляясь моим немым бешенством. Ей постоянно нужны были какие-то мелочи, типа газет, бутылок, мешков, тряпья, железяк разных и прочего – она отсылала меня с бесцеремонностью безалаберного хозяина. Увещевала, мол, этак необходимо, незаметно показывая на неприятного человека, якобы заприметившего нас: его, меня и Марру.

– Ща-а-ас! – восклицала Энджи с ласковой вкрадчивостью, отбивая во мне жгучие потуги к бунту.

Между тем, она становилась всё раздражённее и злее, я понял: прежние отношения прекратились, я должен был платить, ведь я «артиш» – «кошелёк», в который Эн вложилась. И не нужен, оказывается, мой крестик, даже и выправленный аккуратно. Она любила меня как игрушку, с которой делала что угодно и как угодно. Когда мы не ночевали ни в приюте Морманта, ни у Говарда в гостях, я готовился служить прихотям хозяйки-«ангела». И милая Эн, казалось, забывала прежнюю себя, превращаясь в садиста-забавницу, норовящую унизить. Я был согласен пострадать для удовольствия Энджи, но вскоре она стала выдумывать для этого более изощрённые способы, и я держался с трудом. Её глодало страстное желание терзать меня ночью в траве или в канализационном коллекторе, и случалось, от обиды у меня перехватывало дыхание, я толком не мог даже плакать. Тогда «ангел» надевала уродливую, вульгарную маску, чуждую ей самой. Стоило мне начать сопротивляться, она разражалась ядовитыми упрёками, обещала оставить и бросить «на съедение» неграм. Я упрекал себя за выбор такого «друга»: ведь в её намерении помочь мне выбраться из этой никчёмной и позорной жизни сквозил обман.

Но где-то в глубине измученной души я всё же верил Энджи, горел верой в лучшее будущее. Оказалось, я любил её искренне, и в чувствах своих не обманывался. Она приручила меня, и сделала правильно. Теперь, служа её злодейским страстям за мнимое покровительство, я… получал удовольствие! И каждый раз, когда Энджи уводила меня, торопясь, я был переполнен сладостными ощущениями, томился неясным, но приятным страхом. Каждый раз, не решаясь признаться себе и ей, я тайно улыбался отблескам угасающего дня. Это была моя победа – «победа второго вида».

День настал осенний: угрюмый, мокрый, прохладный. Энджи выглядела взвинченной, как никогда. Сначала она пропала, и я подумал, что она пошла «разрядиться», не иначе, – подраться с теми неграми снова, чтобы почувствовать приятное освобождающее утомление. Но нет, «ангел» вернулась слишком скоро, по-прежнему озабоченная, покусывающая и губу, и уже ноготь на большом пальце. Назвала точное время и место для меня и Марры. Она была напугана и щурила глаза, полные смутного страха. Девка, постыдно тупя, сидела с нарочито суровым видом, выдавливала из себя слова:

– Это… э-э… куда, там что?

Я держался с подчёркнутым равнодушием, без суеты. А сердце колотилось бешено! Я пытался придать себе свирепость, чтобы вдохновить друзей, однако не выходило. Я глядел на Энджи затуманенным благодарностью взором, чувствовал: сегодня решительно и бесповоротно изменится весь наш «бомжий мир». Марре, этой пустышке-мартышке, импонировала всегдашняя находчивость и смелость Энджи. Её вымученная улыбка, кривившая полуоткрытые губы, сменилась гримасой ужаса, когда она узнала, куда мы отправляемся.

– Нет, нет, – замахала она руками, как сумасшедшая. Соскочив с травяного матраса, она завопила, подурнев лицом.

Но Энджи совладала с собой и уже смотрела ясным, правдивым взглядом. Она решила за «нас». За внешним холодным спокойствием Эн скрывала душевную муку. Я видел это и молчал, переживая за неё искренно.

Говард Крам появился неожиданно. Он, точно крыса, выбежал из бурьяна. В правой руке негр держал большой светодиодный фонарь, а в левой – белый носовой платок. Добродушно осклабившись, Говард, что для него удивительно, промолвил на хорошем французском, глаза его глядели прямо:

– Бонне шансе!..

Приняв фонарь у главаря нищих, Эн хлопнула меня по спине и шутливо посоветовала передумать, остаться и отдаться Краму прямо тут. Марра бы сейчас же развернулась и поспешала за Говардом на всех четырёх. Но Крам не любил женщин, только уродливых карликов-«поросят»… и белых детей.

В городок Кокель (карго-терминал туннеля под Ла-Маншем) нас привёз, полу-убитый и жутко тарахтящий грузовик. Доставили груз в мешках, завязанных крепко. Затем нас перенесли в поезд. Остальные события я утерял из памяти, приукрасив воображением. То ли страх тогда лишил сознания, то ли химия вырубила меня, сказать было трудно, но, если попытаться, получилось бы как-то так:

«С трудом подняв нас, грузчики, конечно осведомлённые, тащили долго, кряхтя, ругаясь по-английски. Наконец, бросили. Выбравшись первым, Энджи освободила меня и Марру. Стояла тьма, день был нерабочим, что ли? Вокруг ни одного человека. В окошко маленькой конторы, дрожащей от вибрации туннеля, виднелась шахта – «чёрное жерло в никуда» подсвечивалось слабыми сине-белыми неоновыми огоньками.

– Мать моя… Родина! – лила слёзы и слюни Марра. Девица сжалась в клубок и не хотела подниматься на ноги. Она содрогалась всем телом, причитала, стала похожа на какой-то нервный ком из кожи и костей. Но расслабляться было рано, путь впереди всё равно ещё долгий, хоть и оставалось десяток километров. Тряслись поджилки, но я шёл и верил в удачу моего ангела Энджи. Угрожая ножом, как бандит, Эн погоняла Марру.

– У-у-у-у-у-у-ж-ж-у-у! – двигалась железная махина, скрежеща колёсами, гудя ужасающе.

Страх и безоглядная вера превратили меня в робота: я шёл, выполняя приказ. В полутьме лицо Энджи сделалось мертвецки-бледным, но путеводными звёздами горели её расширенные глаза. Махина грузового состава проносилась, и мы двигались живей, не боком, а как солдаты, наверное, перебежкой. Воняло мазутом и другой гадостью, мокрой и терпкой. Энджи я не слышал – звенело в ушах. Когда она поворачивалась и пыталась что-то сказать, я улавливал её гримасы. Казалось, она сейчас примерила маску больной, поражённой параличом лицевого нерва…».

Сколько прошло времени – знал, быть может, чёрт один. Я, Энджи, Марра находились в помещении, сухом и тёплом, ничто больше не предвещало волнения. Нас провели сюда люди в униформе ни то британских полицейских, ни то тех самых грузчиков… Начал я соображать не сразу. Евротуннель длиной всего-то полсотни километров, вход туда огорожен колючей проволокой, в вагонах патрули, кругом ВОХРа. Лагерь беженцев, что был поблизости, закрыли давно, лет десять назад точно. Нас, наверное, перевозили в грузовом отделении электрички, то ли в коробках, то ли в мешках, но по непредвиденной случайности ссадили на полпути. Потом мы топали пешком по рельсам, уворачиваясь от проходящих составов. Потом нас сцапали англичане и заперли сюда. Смутно помню, Энджи сидела с голой грудью, а женщина в белом халате и резиновых перчатках что-то откачивала из её груди через шприц. Двое быков-охранников в цивильном терпеливо ждали окончания процедуры…

– Отходняк, – спокойно подытожила Энджи, откинувшись на спинку дивана. – «Орие – небеса, орие – чудеса. Нам благоволит удача. Приключения нас ждут!».

Слова этой песенки буквально выдернули меня из свинцового плена… Я казался контуженным, скорее всего потому, что глядел с отупелым изумлением.

– Посмотри, с головой в порядке, не течёт мозг? – попросил я Энджи, ели шевеля языком.

– Что? – не поняла она и отмахнулась. Ага, Марра отсутствовала, значит, уже спала. И мне стоило отдохнуть. Встав, я поплёлся на нетвёрдых ногах. По пути наткнулся на кулер. Выпив холодной воды, завалился на матрас. Придавил тяжёлый сон.

Снилась полная бредятина: люди разного цвета кожи – красные, зелёные – манили Энджи то туда, то сюда. Манили кто чем: деньгами, оружием, другими людьми, дорогими машинами (она вроде не умела водить), новыми большими домами с просторными комнатами, горячей и чистой водой, сладостями, жареным мясом…

Энджи вела себя как-то странно – выбегала из разных полуразвалившихся помещений, рыдала, проклиная небо, а затем выстреливала в голову из невесть откуда взявшегося пистолета. Эта картина повторялась несколько раз подряд, словно закольцованная плёнка в проекторе.

Вынырнув из дрёмы, я долго пытался понять происходящее вокруг. Марра валялась на матрасе, распластанная, раскинув руки. Печально-усталое выражение не сходило даже во сне со сморщенного и красноватого лица девушки. Рассмотрев её ближе, не дёргавшуюся, мирную, немного поглазев под задранную юбку, я решил: она не столь уж дурна. Представил серые глаза под густой щёточкой ресниц. Нижние веки слегка припухшие, с крохотной складочкой. Небольшой, аккуратный носик с закруглённой линией горбинки и приподнятым кончиком. Волосы – тёмно-рыжие, вечно в беспорядке, из сбитого набок пучка выбивавшиеся небрежные локоны. Необычно мне, не знаю, как другим, показалось, выглядел подбородок… В его очертаниях было что-то детское и правильное, словно у кукол «Барби». Спи, Марра, мартышка…

Снаружи стригли газон. Работали несколько машин. В этой комнате пахло свежескошенной травой и кофе, кажется, с шоколадом. Здорово! Вкус кофе идеально оттеняет горький шоколад, а ещё коньяк… Мы когда-то с Энджи пробовали…

Выйдя из комнаты, я тотчас ожил: обнаружилась ванна с туалетом! Забыв про кофе, я заскочил в душ. Натёрся весь ароматным мылом, вылил на себя чуть ли ни тонну воды. Может, вылил больше, но мне кажется, тонну точно. Освобождённый, блаженный, ангельски чистый, я вышел к подруге, которая заварила кофе в медной турке и задумчиво помешивала деревянной ложечкой в коричнево-пенной ароматной суспензии.

– Не спала? – спросил я тихо, ещё наслаждаясь чистотой и прохладой на теле.

– Спала, – кивнула она, уже потягивая кофе из белой красивой чашки. – Я не робот!

Тёмные волосы Энджи были зачёсаны назад, но их малая часть, всё же, пушилась на чёлке. Открытый смуглый лоб, гладкий, кое-где пересекали морщины. На подбородке пятен почти не осталось, лишь возле ямочки. Чистота и покой преобразили её. Она удобно устроилась на диване, смотрела на меня и нежно, и с хитрецой, скользя взглядом по моим белым и чуть влажным плечам. Подложив руку под голову, неторопливо гадала, как со мной поступить.

Вот бы всегда у нас была тёплая вода, мыло и спокойствие! – подумал я, ласково улыбнувшись в ответ покровительнице.

– Подойди, – наконец сказала она в голос, выпрямившись. Энджи сочетала в себе нежность и необыкновенную неземную силу.

В комнату зашла Марра. Конечно, Марра! Испортила минуты счастья... Она явилась, заспанная и снова туповатая.

– Хо-о… – промолвила она удивлённо и повернула в душ. Сквозь шум воды донёсся ее голос. – Меня бы дождались, голуби! Бог любит Тро… сэндвич!

Говорили мы в последнее время мало, лишь перебрасывались отрывистыми фразами. Времени не хватало на тёплые задушевные беседы, о которых я мечтал, засыпая от усталости. Чтобы как-то перекантоваться мы стали работать под надзором плечистых амбалов на одного «рикана» по прозвищу Сэр Филин. Он пока и диктовал распорядок дня. Из скупых пояснений, каковые мне удалось выудить у Энджи, выходило, что по её вине мы крепко «попали». Оказалось, что Крам накачал «контейнеры» Энджи наркотой, и с этой поклажей её спалили «филины». Теперь весь мир превратился для нас в подобие Евротуннеля, и неизвестно, увидим ли мы пресловутый «свет». Но уныние от того, что мы в одночасье утратили свободу, сменялось лихорадочным возбуждением и даже во сне не отпускало меня: кошмар перемежался с эротическими грёзами. Как в такие моменты смиренно повторяла себе Энджи: «Таковы оковы нашей жизни».

Вскоре нас перевезли в США – в огромный, страшно шумный и дикий, сверкающий иллюминацией и всяческими огнями и фонарями Город Свободы.



Если не за всё, то за многое в жизни приходится платить. Скитаясь безвольно, я понял это. Продавцы людей – «кукловоды», как назвала их Энджи, – делали бизнес, торгуя «живым товаром», причём, только беженцами. С безродными бродягами иметь дело проще, нежели кого-то похищать, а потом опасаться, что спецслужбы найдут и накажут. Сэр Филин передал нас троих (Эн, меня и Марру) в компанию мистера Тони Филдинга. Номинально, он был разработчик каких-то там логистических схем, а де-факто – занимающегося трансфером «живых кукол». Перевозка бездомных людей происходила без потерь для бизнеса и, тем более, без урона для американского общества. Кому нужны неучтённые элементы? «Кукловодам»! Оказалось, мы им были очень нужны. И таких, «ничьих», собирали едва ли не вагонами.

Современное рабство в цивилизованной стране очень разнится от средневекового. Нас заставляли работать, требовали беспрекословного подчинения, но при этом предоставляли сносные бытовые условия и даже платили деньги, которые хватало на карманные расходы. Убежать нам бы просто так никогда бы не дали, так как, наверное, мы слишком много знали. Короче, этот вид рабства более всего напоминал частный исправительный лагерь.



Я долго не мог заснуть, не то, что Марра… храпела, пуская пузыри, бормоча что-то. Но не спала и Энджи. Наскоро освободив меня от «ущербных» мыслей, вспотевшая, она упала на свой матрас и снова повернулась ко мне: свет от уличных вывесок бил в глаза, а матрас никуда и не перетащишь, разве что в зал, но там ночевали два вонючих собрата по работе.

– Порошок сортируется в отдельном помещении, – невнятно сказала она, позёвывая. – В респираторных масках. Ватно-марлевые повязки, скорее всего, наденем, чтобы не нанюхаться крека… Дело с наркотой, и платить должны надлежащим образом.

За окном с москитной сеткой дул, завывая, ветер. Снаружи слышался шорох. То ли сквозняки шалят, то ли кто-то подбирался к нам, чтобы «спалить» и донести. ОНИ на всякий случай предупредили нас, что всё прослушивается. За окном трепетала листва, охваченная лихорадочной дрожью. Там, в успокоившейся пустоте улиц, шевелился хаос и громоздился мрак: НЕЧТО готовило нам новую работу, но никогда не знаешь, что «кукловоды» могли ещё с нами сделать.

Уличные шумы доходили сюда приглушённо, словно издалека, хотя дорога и пролегала рядом. После работы я уставал настолько, что слух мой притуплялся, и я уже ничего не слышал.

Утром за нами приехал микроавтобус. Водитель по имени Чак болтал по-английски.

– В общем, – заключила Эн, обратившись к нам с Маррой. – Кто убежит, пеняйте на себя: искать никого не будут, Америка свободная страна. Так и останетесь на улице среди чужаков, которые вам не рады. И спасать вас некому. В лучшем случае, полиция попробует выяснить личность, а потом, когда «обломаются», сдадут в приют. Как обычно… Из приюта вас изымут снова те же «мохнатые лапки». История повторится…

– А заплатят нормально? – спросила Марра капризно, жуя резинку.

– Да, неплохо, – кивнула Энджи. – Если верить Чаку, хватит на многое, тут, в США.

– Би квайт! – объявил водитель, принимая сигнал по рации. – Ол райт, ви а гоуин ту мув…

В помещении стоял дым, но не «кокаиновый угар», а табачный. За тонким металлическим столом у обшарпанной стены важно разглагольствовал седеющий мужчина в чёрном пиджаке и, похоже, поддакивал негр в безрукавке, нацепивший на себя уйму пёстрого металла. Увидев Энджи, оба отвлеклись. Негр, вытащив изо рта сигару, присвистнул. Одобрительным кивком выразил интерес и седой «мэн» в пиджаке. Он вытащил кожаный кошелёк из внутреннего кармана и шлёпнул им по столу, будто прибил муху. Оба теперь чего-то ожидали, переговариваясь вполголоса и не спуская глаз с моей подруги.

Полуодетые девочки, белые и темнокожие, в светло-серых масках шуршали пакетами, перебирали бумагу и переставляли картонные коробки, обклеивая их липкой лентой. Марра начала истерично похохатывать, вытаращив глаза на почти открытые маленькие острые шоколадные груди юной работницы. Не смущаясь ничуть, мулатка продолжала трудиться. Её руки, как манипуляторы промышленного робота, производили чёткие отлаженные движения. Наблюдая за работницами, Эн тоже начала раздеваться и посоветовала избавиться от лишней одежды мне и Марре. Здесь-то белый «мэн» и негр воззрились на Энджи, затаив дыхание.

– Айл гив твенти долэз, зе кул гёл кэн шоу ас… – начал негр развязно, проделывая пальцами недвусмысленные жесты.

– Но-о, – отмахнулся седой. – Сёти долэз – бэнь-бэнь… кам он, бади, кам хиэ, – поманил он Энджи.

Казалось, ещё минута и компания за столом учинит сумасбродство. Откинувшись на стуле и вперив глаза в потолок, негр кивком выразил согласие, смакуя предстоящее зрелище, как тонкий знаток.

Обнажённая Эн неохотно подошла и приняла у седого три купюры по десять баксов. Взяла и прикреплённый на ремне розовый резиновый пенис. Огромный такой. Наклонившись, она подставила ухо седому, который, давясь смехом, забормотал заказ, довольный не то своей находчивостью, не то злодейством. Он судорожно показывал пальцем на одну из полуголых работниц, не то индусок, не то мексиканок. Черты лица Энджи выразили удовольствие, но потом, когда отвернулась, оно сменилось холодной отчуждённостью. Мулатка всё поняла и не сопротивлялась, было оплачено. Нагнувшись, она подставила пышный темнокожий зад крепкой и обаятельной Энджи. Белый «мэн» и негр перестали ругаться и хихикать, напряглись и следили со страстным вниманием.

Я ревновал подругу к этой девке! Помогая фасовать, почти не смотрел на них, а только материл «начальников» и немного обижался на Энджи.

Эротический театр был, естественно, не единственным зрелищем, которым развлекались наши хозяева. Бывало, компания цветных мордоворотов притаскивала сюда узкоглазых, и, скучающие без ЧП охранники, метелили несчастных до полусмерти, а потом выносили их, как мусор. В помещении находилось несколько комнат, где разбирались с «трейторз» (предателями), «рон» (неверными) и, наконец, с «фулс» (придурками). Узкоглазые и черномазые почти всегда были «фулс», а белые и смугло-шоколадные - иногда «трейторз», но чаще – «рон».

В ходе работы на «кукловодов» я выучил некоторые элементы жаргона, возвещавшие о роде развлечения. «Сэндвич» – это когда, в основном, охранники или просто желающие, свободные, не прочь развлечься, могли потешить себя и хозяев. Всегда вдвоём и на наших глазах «обрабатывали» какую-нибудь работницу на столе или на полу. Обычно на «сэндвич» босс-негр приносил камеру и снимал, улюлюкая, приговаривая. «Бэт», значит, сутенёр (местный, а может не местный) привозил «ночных бабочек». Их учили слушаться: разбивали нос и злобно орали ругань прямо в ухо. Иногда и сутенёру доставалось, ведь, он один, а «бабочек» много, за всеми уследить трудно…

Что касалось работы фасовщика порошка, то это была монотонная, требующая чёткости и утомительной лёгкости движений, операция. Порошок имел способность то сдуваться, превращаясь в неуловимую пыль и разлетался по комнате. Ладно, когда его обоняли дяди-начальники, но когда попробовала Марра, её сразу наказали. Дура! Ведь прямо над её макушкой висела камера, которая следила за нами. Да и нетрудно было бы распознать обдолбанную Марру, ведь она успела нюхнуть, вела себя безобразно-вызывающе. Правильно, что два здоровенных негра буквально выдавили из неё эту дурь… Но лучше бы прямо там завалили на стол и «прокачали», каждый со своей стороны. А Марре – это за счастье! Как-то она сказала, что стала «распутной Барби»! А так – стало бы меньше плохих мыслей рождаться в её башке!

Энджи… А что же с ней? Она вновь затеяла что-то!? Я это же чувствовал! Наперекор всему, в ней росло нестерпимое желание вырвать нас из лап мистера Тони Филдинга.

Вечером, когда рядом отсутствовала Марра, я прилёг на матрас к Энджи, накрывшись до шеи её покрывалом, и шёпотом спросил:

– Придумала, Эн?

Она быстро отвернулась, желая скрыть охватившее волнение. – Ты о чём? – раздалась её глухая насмешка.

Моё чувствительное сердце страдало от утончённой жестокости, которой злоупотребляли наши начальники. Вспоминая с обидой, что мне не делали скидку на возраст, а наоборот, забавлялись, не щадя, я задыхался от стыда и ярости так, что губы тряслись. Наверное, все эти муки нашим крестом стали с самого рождения. Но Бог милостив, вместе с невзгодами он одаряет и самой силой таковые преодолевать: была у меня настоятельная потребность отрицать зло, поэтому в глубине души я лелеял надежду, что Энджи вытащит нас из передряги.

– Эй! Не спишь? – вдруг шепнула Энджи под покрывалом, когда я уже подумал, что она спит и мне так не суждено узнать мыслей моей подруги. – Втроём нам не выбраться… Это точно! Мне кажется, что Марре нравится это место, и она донесёт обо всём, не задумываясь.

– Откуда знаешь? – хотел я закричать, но промолчал, затаившись.

– Её обычно выводили, а сегодня пару раз просто вызвали, заметил? Для чего-то хотят пристроить. Сам как думаешь? – шёпот Энджи стал походить на чахоточный сип. – Терпи, Артиш. Сигнал я дам!

Тут наш разговор оборвал звук приближающихся шагов, похожих на стук каблуков Марры. Дверь приоткрылась, и мы услышали ее голос.

– Э-э… Мальчики! Покажете? – войдя в комнату, спросила Марра вяло и вожделенно. – Завтра нас… э-э… везут к богачу, слышала. Щас такое расскажу, я туда зашла… ну-у, когда позвали…

Марра, еле шевеля языком, подыскивала слова, с трудом составляла из них фразы и хотела, чтобы с этими кургузыми, туманными предложениями её внимательно выслушали. Конечно, иногда Марру мне хотелось выслушать и даже поддержать. Хотя она часто злоупотребляла нашим добрым отношением к себе и вела себя как стерва: старалась нарочно взбесить, непонятно, правда, с чего ради, но поистине с дьявольским лукавством… «Такая у неё защитная реакция!» – сказала Энджи.

Я, как мышь, незаметно вынырнув из-под покрывала Энджи, ретировался на свой матрас.

– Да? – почему-то ошеломлённо переспросила Эн у Марры. – Обычно планами на будущее осведомляют меня!?

Марра будто не слышала и продолжала ночные откровения.

– Я тут отдалась старому негритосу, у него огромный «мандрэ»… И работает… ну-у, прекрасно!

– Заткнись ты! – резко прервала её Энджи. – По делу лепечи!

Сбивчивая болтовня Марры доставляла ей самой, похоже, какое-то грустное удовольствие, девица уловила и постаралась загасить вспыхнувшее смятение Энджи и моё.

– Ну, там и сказали… типа вечеринка делается у одного богатенького папика. Типа «Богема»! – Марра собралась и заговорила более-менее связно, но всё равно её голос захлёбывался, словно боялась, что не успеет досказать мысль. – Зашёл полисмен в апартаменты, случайно, или… Не знаю, мать его! Он проверять начал документы, интересоваться новыми «заселенцами». А те – «бек-мек»… И не могут объяснить. Один проболтался, мол, их вывезли непонятно откуда и непонятно куда. Ну и началась кутерьма. Конечно, наши «амерлоки» не признались! А чё было делать, мля? Так вот, «фараонам» можно не отвечать ничё, глухонемые и всё! Пусть в офис дуют! Ну, это… кого заселили в апартаменты блока… Я не пойму ничё! Главное, вроде спокойно вести себя. Внимания не привлекать. Щас-та они там выясняют личности и куда их переправлять. Снова в приют, если регистрации нет! Во, дураки, мля! – засмеялась Марра по-идиотски, развязно, заплясала на месте. – Сигаретки не найдётся, а?

Никто из нас не курил. Сигареты – удовольствие дорогое повсюду! Лучше купить еды, чем вредный дым! Это не только моё замечание, но и Энджи. Она нанюхалась, не иначе, эта чокнутая «марто»! Её, любительницу «ентого дела», специально направляли на сортировку в ту часть помещения, где скучней всего, или где предполагалось «веселье».

Марра провоняла горьковатым табаком и ещё не пойми чем. Успела, видно, исполнить капризы ни одного обкуренного постояльца.

– Вымойся! – скомандовала Энджи недовольно. – Видеть тебя не могу!

– А что ты-ы-ы сделаешь, если я не-е-е? – лениво уточнила она, растягивая слова. – Ну, трахнешь розовым ещё раз... Мор де риер!

В интонациях Энджи сквозила жалость и этакое немного истеричное умиление. Скривившись, она ничего не ответила, отвернулась к стене. Пробормотав очередное невразумительное ругательство. Марра скрылась в душевой.

– «Орие – небеса, орие – чудеса!…», – шептала Энджи, шевеля правой стопой.

Грудь мою теснило сильное желание поддержать подругу, поговорить хоть немного, но я чувствовал: лучшее, что следовало сделать – выключить свет. Так и сделал.

Утром нас сначала привезли в клинику на обследование, затем посадили в бледно-синий фургон, где ожидал инструктор, Сэмуэль Марти III или просто Си Эм Тфэд (так он представился). Суть длинных речей и скупых жестов, которыми сопровождал свои объяснения этот холёный мерзавец, заключалась в единственном правиле: подчиняться воле гостей, исполнять капризы «богемы». Инструктор назидательно объяснял по-английски правила поведения в новом доме: – Плакать можете, хныкать, скорее… Но не кричать, не сквернословить!

Энджи переводила мне и Марре «ан франсэ».

– Там, наверняка, будут и французы, поэтому… Почтительно общаемся со всеми! – торопливо добавил он.

– Андэстэнд? – спросил Сэмуэль Эм Третий, озабоченно оглядев нас. – Фолоу зе руулз – сэйфти лайф!

Мы ехали на закрытую вечеринку, устраиваемую семьёй крупного японского бизнесмена.

– Ума не приложу… – сказал я сердито и осёкся. Энджи пригрозила кулаком.