Ориентир

По побережью Атлантического океана стелился туман. Подступал зримо, могуче клубясь над тёмной поверхностью воды, заполняя собой окружающее пространство с множеством пустых шезлонгов. Энджи не была суеверной. А вот те двое индусов (я не гадал, кто они точно: индусы, цыгане или индейцы), в приметы верили: и по их приметам «туман по берегу – знак недобрый». Одного индуса хватила истерика, и тогда он отвернулся от окошка в фургоне. А второй, стукнувшись лбом о стенку, зарыдал протяжно, как ребёнок. Я бы расплакался тоже, сжавшись в ничто, растворился бы в жарком влажном воздухе, сделал бы что угодно, лишь бы не терпеть такого унижения, что ожидало впереди. Не знаю, как воображала грядущее Энджи? Она весь путь просидела с каменным лицом, не шелохнувшись. А вот Марра, казалось, уже кайфовала от предвкушения «партуза» с «турнэтом», и её глазки бегали, такие ехидные, прищуренные. По-моему, этой шлюхе было всё равно за что получать деньги. На опасливые мысли наводило то, что нам пообещали хороший куш: его получат те, кто вернётся оттуда ЖИВЫМИ!? А кто не вернётся, значит, не соблюдал правила! И никого не волновало ни образование, ни вероисповедание…

В тёмном сумраке неба несколько раз блеснули языки молний. Смыкающимися воротами надвигалась на побережье серая стена густого ливня.

Нас вели по галерее со стеклянным сводчатым потолком. Пахло тут душисто: травой и цветочным ароматом – дымилась жаровня, бронзовая, в восточном стиле. Кое-где на светло-коричневых лакированных стенах (я не знал, как это называется) висели резные щиты с иероглифами. Приглушённое сине-зелёное свечение здесь источали понатыканные всюду маленькие полусферы, закрытые мутноватым стеклом. В конце коридора нас ждал охранник-негр (у них что, мода на темнокожих?) в светло-сером пиджаке: меня, Энджи, Марру и двух индусов, худющих, как трость, чёрно-синих, как струя перепуганной каракатицы. Может, Марра или Энджи попадали в такие шикарные дома, но я не был никогда в жизни, как и двое индусов, похоже, тоже, которые от удивления и охватившего их страха шевелили губами, не говоря ни слова. Мы впятером крутили головами, раскрывши рот и округлив глаза.

– Что будет, Эн? – спросил я взволновано, вполголоса. – Куда ведут?

– Почём я-то знаю?! – качнула она плечами. – Подготовят сейчас, введут в курс дела конкретно, а там – посмотрим.

Струи дождя бесшумно ударялись о стеклянный купол галереи, растекались по желобам и скатывались вниз, исчезая в коллекторе.

– О-хо-хо! – протянула Марра в восхищении. – Здорово!

– Би квайт, ай тэл ю, вотч онли! – предупредил Сэмуэль Эм Третий, пригрозив указательным пальцем, голубые глаза его недовольно блеснули. – Нэу мувз эт ол! Онли сэрэндеринг, ю гона лав ит…

Мы прошли несколько пустых комнат, украшенных фресками. Попали в «античный зал». Здесь на стенах были изображены обнажённые женщины и мужчины, с большими глазами, с непропорциональными частями тела, с губками-париками вместо нормальных волос. По углам на пьедесталах – мраморные изваяния греческих богов, а вдоль стены бежали титаны, сражались воины, разглагольствовали философы и тосковали в одиночестве избранницы героев. И все эти дорогущие барельефы были исполнены не в классическом стиле, как я понял. Во всём чувствовался, скорее, апломб нувориша, нежели благоговение ценителя. Полы, устланные циновками из переплетённых тонких стеблей сухой травы, заглушали шаги. Зазвонил мобильный телефон, мы остановились. Наш инструктор сосредоточенно заговорил по сотовому, закрыв пальцем свободное ухо.

– Мы, как предметы! – произнёс я с презрением. – На сколько нас отдают в пользование? Не могли устроить кастинг, набрать народ получше, покрасивее?

Энджи причмокнула и не услышала меня. Она думала о чём-то более серьёзном, наверняка кляла злополучный перст судьбы…

– Перестраховались… – кинула Марра, ещё пребывая во власти шика. – Если что – нас никто искать не будет… Имей ввиду, игрушечный пи…

Я терпеть не мог, когда она меня так называла! А называла часто! Сейчас бы врезал ей по заднице! Если Энджи забавлялась со мной, это не значило, что я – «игрушка». Из-за невысокого роста и худосочного телосложения похож ли я был на игрушку?

– Богатеньким нужно развлекаться, – ядовито добавила она, довольная собой, и своей догадкой. – Купили парочку-другую индийцев, мексиканцев или колумбийцев без рода, без племени, русский подвернулся, кстати… Спроси ещё кто одержал победу над Гитлером, так тебе целую лекцию прочтут, что Америка в Африке спасла Трою и Сталинград!

– Тс-с! – сердито зашипел Сэмуэль, продолжив слушать трубку.

– Скажи «спасибо», что из тебя не органы вынимают и не мучают до смерти! – не унималась Марра. Я заметил с приятным удивлением, что новые условия радовали её, помогая строить речь связно. Впрочем, заметил это не один я, Энджи глянула на неё тоже с иронией.

– Лет’с гэу, – торопливо позвал Сэмуэль.

Заглядываясь на разнообразие украшений, я только сейчас понял, что доносившаяся музыка – не из динамиков: в конце зала играл рояль! Виновника мероприятия мистера Акира Розато-сана было невозможно не увидеть среди этой неоднородности цветов и вещей. В окружении охранников, здоровенных мужчин (белых, смуглых и темнокожих), в светлых рубашках и крепких женщин (азиаток, европеек) в жемчужных блузках, мистер Розато-сан учил свою дочь играть на рояле. Девушка медленно и неуверенно ставила пальцы на клавиши, а мистер Розато, не отводя от неё взгляда, любовался плодами своих трудов.

– Со-о, – наконец повернулся он к гостям в зал, погладив дочурку по голове.

Для крупного бизнесмена из экзотической страны Розато имел заурядную внешность: без излишеств в причёске, обилия украшений на теле и одежде. Темнокожий из Нью-Йорка казался рождественским деревом по сравнению с ним. Он был загорелый и маленького роста. Дужки прямоугольных очков серебристой оправы врезались ему в чисто выбритые виски. Дочка его показалась мне несколько другой: злючкой-капризулей. Лицо у неё бледное, круглое, по-моему, с чуть припухшими веками, как со сна. Видать, дрыхла только что, бездельница-богачка! На лице выделялся маленький рот в капризно-усталой гримасе. Серо-зелёные глаза наглючки смотрели злодейски надменно снизу-вверх из-под тонких чёрных бровей. Презрение к нам она испытывала, точно! Особенно ко мне. Почему-то сразу понял, что именно я ей не понравился с первого взгляда. Надув щёки, как бильярдные шары, она что-то спросила у отца, сохраняя деланное терпение на мордашке. Интуитивно я ощутил тайное отношение этой пигалицы ко мне и грозящие неприятности. И вот это самое дрянное, что нервно задёргалось в девке с первых минут, как рукой сняло с пухлой морды лярву сдержанности. Рыльцеподобное личико тотчас порозовело на щеках, исчезли складочки вокруг век. Отец медленно закивал, взглядом оценивая гостей. Ему, безусловно, понравилась Энджи. Преисполненный сознанием собственной великой правоты, Розато отдал распоряжение нашему инструктору. Поклонившись, Сэмуэль Эм Третий передал нас двум служанкам в малиновых фартуках, мы пошли.

Какими бы манерами, жестами да украшениями эти богачи не обладали, всё равно холодной жестокостью веяло от их «изысканных» душ. Наше годами пережитое горе не умеряло их нетерпимый и увлекающийся нрав. Наоборот, распаляло худшие инстинкты. Они были избалованы деньгами и властью, искушены в законах и человечьей психологии, и, судя по фрескам, мнили себя равными богам: искали невезучих бедняг, чтобы всласть поиздеваться. Унижение бессловесных рабов казалось им наилучшим развлечением. А может, это было способом рационализировать их собственный глубинный страх перед обнищанием? Ведь тут, в Америке, чуть что, бегут к психоаналитику, а потом творят такое, что Магомету снилось в страшных снах.

Плюшевые обезьянки, большущие, красивые, разные (я таких не видел и в супермаркетах) сидели на рояле в ряд. Казалось, они провожали нас с немым состраданием, глядя нам вслед грустными чёрненькими пуговками-глазками.

Темнело рано. Пурпурно-золотые лучи меркли на крышах невысоких домов Флориды-бич. Вскоре ночь унылой громадой нависла над землёй, давила душу. Думаю, не только мою. Бархатистый лунный свет дарил нам не романтику, а лишь тревогу, а там, на немногих звёздах, уже родился злой чёрт, который с нетерпением ждал, когда почувствует усладу нашего унижения и страха.

– Сэрэндэрин онли! – зайдя в комнату, где над нами хлопотали служанки, напомнил возбуждённый Сэмуэль. – Ёр-р бэ-эд – май бэ-эд ту!

Служанки суетились вокруг нас, обхаживая, проверяя, гладя, хватая, шлёпая, подкрашивая, подпудривая, нюхая, щипая, обсыпая, придавливая, кропя туалетной водой. Немолодой служанке, назойливо прихватывавшей меня за «нуа» и «нуж», наверное, нравилось наблюдать мою реакцию. Приглаживая краску ладонями, она искоса следила за выражением на моём недовольном лице. Энджи заметила это и поспешила мне на выручку: она предложила ей «пососать губку» здесь, пока выдавалась возможность. «Цирюльница» расхохоталась, отведя маслянистые глаза. Немой ответ её Энджи перевела сразу: «Времени не осталось, а так бы с удовольствием!».

Розоватую набухшую грудь Энджи со вздыбившимися от возмущения тёмно-коричневыми сосками служанка прихорашивала с особым усердием.

Я чувствовал себя униженным и становился болезненно-подозрительным. Неясное напряжение выдавливало слёзы на моих глазах. Сердце сжималось от смутного страха. Меня, как проклятие, съедала обременительная потребность в искренних отношениях.

– Эн… всё будет хорошо? – спросил я с большой надеждой, дрожа, не в силах сдерживать слёзы.

– Будет потом, Артиш, обязательно! – согласилась Энджи с видом такой очумело-уверенной чувихи, будто бы в круиз отправлялась на самом безопасном и лучшем авиалайнере. – «Орие – чудеса, орие – небеса. Нам соблаговолит удача. Приключения нас ждут!»

Подруга Эн будто бы договорилась со своим терпением.

А вот индусы были в полной растерянности: проводили ладонями по своим лбам, груди, бормотали что-то. Молились отчаянно Будде ли, Кришне, Кали, Яме, или другому их местному богу, игнорируя Христа. Впрочем, и Каму не поминали…

– Мля, достали! Смешно! – ворчала на них Марра и, конечно, не скупилась на ядовитые намёки.

– Летс го! – позвал Сэмуэль строгим тоном.

Под конвоем троих грузных охранников нас, полуголых, впустили в прохладный зал, полный задушенных ароматами гостей в масках, облачённых в средневековые оборчатые одежды, словно собравшихся на «выставку искусства перформанса». Атмосфера зала наполнена запахами свежих фруктов и ядрёных напитков. Лёгкая музыка, которую выпиливали из своих инструментов «менестрели». Они наигрывали тихо, словно закрывши глаза, дабы не перебивать мажорами мирные разговоры гостей. Негромкие восклицания вроде «Кетте белле вианде!» говорили мне, что гости умело подогреты обстановкой живого вернисажа, нарастающим интересом к обнажённым разносчикам лакомства – слугам, разукрашенным золотистой и серебристой краской.

– Гуляй, где угодно, но далеко не уходи, ни на кого дерзко не смотри! – волнуясь, мне посоветовала Энджи. – Расслабься, научись получать удовольствие… свободный человек.

В словах Энджи обычная смесь предрассудков преображалась и обретала зерно здравого смысла.

Гости старательно изображали «высший свет», соответственно обстановке этакого «средневековья вообще» – не французского, не итальянского – рассыпались друг перед другом в изъявлениях подобострастной учтивости. Первое время они почти не смотрели на нас, разгуливающих между присутствующими. Слушая музыку или какого-нибудь нового знакомого, метали в нас – раскрашенных, полуобнажённых – быстрые, и порой стыдливые взгляды. Многие, наверное, с трудом вживались в образ «владетелей людских», оттого и старались занять себя болтовнёй или просмотром предлагаемой видео презентации. Но они стремительно заливали в себя алкоголь и шептались. Пышногрудые мексиканки начали незаметно пропадать – гости отлучались с ними в комнаты.

Взгляды, хитрые, вожделенные, пакостные, злые, уже поедали меня и Энджи. Бродя по залу, я старался выбирать такой манёвр, чтобы непременно встретиться с Эн. Удавалось. Улавливая мой настороженный взгляд, она отпускала короткие советы: «Попроще! Повиляй ягодицами! Пусть тебя заметят!» или «Предлагай угощения, опускаясь на колени!».

Милая желала поскорей уберечь меня от этого народа, скрыть, пусть даже с одним странным и неизвестным человеком. Энджи!!! К её властному терпеливому стремлению, к одной ей видимой светлой цели примешивалось желание пожертвовать собой. В глубине я чувствовал это и гордился ей. Внутри я пытался обрести живительный покой, который успокоил бы и подругу.

Но изрядно набравшись, уже появились те, кто планировал позабавиться моим смятением. Панически отдаляясь от них, бормочущих, мерзко улыбающихся и колющих меня взглядом, я, наоборот, лишь больше привлекал внимание хищников. Ускоряя шаг, дрожа, я смутно представлял себе их намерения: кару с безумным ожесточением. Нет. Резать, пилить или рвать меня не собирались. Не такие они были ещё безумцы, кажется. Но служить, как сказала Марра, «игрушечным пи…» было равносильно мукам Чистилища.

– Кам хиэ, бой, – поманил пальцем большой, высокий и пузатый негр в красно-белой шапке, связанной точно из каната. – Гив ми бэст уан.

Я поднял поднос выше, уперев взгляд ему в грудь. С подноса этот гадкий «бунюл» ничего не брал, только пялился на меня испытующе, улыбался, блестя белыми крупными зубами, точнее, драгоценным камушками в них. Я невольно обернулся в поисках спасительного взгляда Энджи. Но, как бы судорожно я не искал, поддержки не нашёл. Проведя кончиками грубых пальцев по моему подбородку, негр медленно, насильно повернул моё лицо к себе. Он любовался моим дрожащим и влажнеющим взглядом.

– Вис ми! – с акцентом приказал негр, отрубив у сигары кончик «мини-гильотиной».

Ловко забрав у меня поднос, темнокожая служанка направила посуду на стол с табличкой «Dirty dish». Откуда ни возьмись, у охранника очутился в руках поводок. Надев ошейник, он повёл меня в коридор. Я шёл неуверенно, капли пота, скатываясь по коже, оставляли в краске на боках длинные дорожки. Ноги мои подкашивались, а в груди, испуганное, колотилось сердце. Я пытался вспомнить советы Энджи и представить её бравый и яркий образ (конечно, она бы не выручила, но мне стало бы на чуточку легче). Вот-вот, ещё немного, и я заметался бы, проклиная всех и вся!

Запустив меня в комнату, нигер закрыл дверь на щеколду. Ого, ну и огромный же был он! Ещё немного ему роста и он бы «канатной» шапкой упёрся в потолок. Неторопливо раздевшись до плавок, негр взошёл на кровать, улёгся на спину и жестом руки в золотом браслете отправил меня в ванную комнату. Но только я оказался внутри, и хотел было по привычке закрыться, негр вскочил и оттолкнул дверь. Он был уже без плавок. Чтобы легче снести экзекуцию я всё же представил, что со мной не какой-то потный боров, а покровительница Энджи. Однако разница между ними была огромная…

– Данс фор мэ-э, – сказал он, покрутив своим мощным невероятно широким тазом.

Отвернувшись, я понял с омерзением, что должен танцевать, а если не танцевать, то хоть имитировать. Но вдруг ощутил сильный шлепок по ягодице, подскочил от боли!

Я всхлипывал, лёжа на животе на кровати. Ещё минуту, а может час назад, я леденел от переживаемого позора и готов был выть. А сейчас мог спокойно поваляться, пока негр занял ванную и напевал там что-то.

– Ха-рь-ю, – вернулся он мокрый, умиротворённый. Улыбался так легко и широко, будто выходил на прогулку в сад, а вовсе не мучил никого. Упав на кровать, он продавил её весом – вонючий «бунюл» – так, что я буквально скатился в его объятия.

Эти люди с бездумной жестокостью копили презрение, как деньги, и готовы были терзать нас возможными и невозможными способами. Ими руководило затаённое желание унизить «безродного», «сбить спесь», наказать за стойкость, за чуждую и враждебную веру. Как велика тлетворная сила вседозволенности, которую накопили они, богатые гости мистера Розато! Заставляя нас играть роли, донимая разными дурачествами, которые мы обязаны сносить с невозмутимым спокойствием, они забыли о Божьей каре… Рыдая в этот день, опозоренный, больной (наверное, не только один я) в мыслях восставал против пошлой, отравленной атмосферы, в воображении принимал обличье самого страшного палача и неслышно выступал против низких помыслов и унизительных компромиссов.

Сумасшествие, в сущности, акт бесконечно возобновляющегося неверия в себя и в окружающих. Сумасшествие моё в этот день имело грациозную и упругую силу, и воспользоваться ей мог сегодня кто угодно.

Не знаю, почему я так решил, слушая усталый голос засыпающего негра и чувствуя его горячую грубую руку на своих вспотевших ягодицах. Я спал и видел Энджи, которая, благодаря хитрости – той самой, грациозной и упругой, инопланетной – обзавелась мобильным телефоном и позвонила Говарду Краму. «Начальник бомжей» выслал специальную бандероль в США: коробку не простую, с тривиальной доставкой на дом, а такую, чтобы адресат забирал её с почты по предъявлению кода. Один, два, три, пять… «Орие – чудеса, орие – небеса…». Из человека в грязных обмотках и с мутными глазами «вразбег» Крам превратился в стрелу – большую, металлическую, поворачивающуюся по ветру. Дул ветер с океана – Крам показывал на материк, дул с материка – Крам поворачивался на океан и каждый раз говорил громко, и, теперь по-русски: «Ориентируйся правильно!». Один, два, три, пять… Крам считал на английском, это я знал точно…

– Вэйк ап, диэ, – разбудил меня Сэмуэль, это он считал… – Джаб из вэйтин.

Ещё немного и нас вернут в апартаменты, где будет вручено достойное (так нам пообещал инструктор в фургоне) вознаграждение!

Но настоящие испытания меня ожидали впереди…

Действительно, через два дня меня и одного индуса возвратили в наши тихие трущобы на окраине Нью-Йорка. Усевшись на мягкий линолеум, прямо на пол, мы долго молча глядели с ним друг на друга, не в силах заговорить. Ни я, ни индус не верили, что вернулись. Потом разом встали и подошли к столу. На столешнице лежали баксы, стянутые в трубочки разноцветными резинками. Пять рулончиков денег, по одной на каждого: для меня, Энджи, Марры и двух… постойте, ведь вернули лишь двоих. Неужели остальные не выдержали? Их что, замучили, отняли органы? Я знал от Энджи про еврейских хирургов, наживавшихся на этом в Югославскую войну. В США тоже наверняка существовали подпольные медучреждения, которые платили определённые суммы, чтобы выкрасть здорового человека, вынуть из него органы и продать калекам. И бизнесмен, господин Розато, вероятно, как-то связан с американскими врачами-изуверами.

– Это что такое? – я взвыл, терзаемый жутким страхом от мыслей, что меня вскоре тоже заточат, чтобы сделать донором.

Дверь была не заперта. Водитель, наверное, специально оставил её открытой. Я мог спокойно потратить свою премию, накупить вкуснотищи и всяких нужных вещей. Я посчитал: там было ровно триста долларов – небывалые деньги для меня! Но как быть с долями Энджи и Марры? Их деньгами? О чём я думал, корыстный, предатель?! Укоряя себя за скверные мысли, я наблюдал за индусом. Парень тоже решал: забирать «ничьи» баксы или пока нет. Наконец, поддавшись искушению, он взял ещё и вышел из дома.

– Предатель! – процедил я.

Не знаю, насколько ему досталось на «вернисаже» – ни синяков, ни ссадин я у него не увидел. Может, индус никому не понравился? Может, он так и бродил между гостей, услуживая? Хотя нет, он бы тогда не выглядел обиженным, его толстые губы не были бы сжаты так плотно. Но мне-то легче не становилось. Стоило закрыть глаза или обратиться к памяти, как с болезненной точностью воскресали в голове противные образы недавних событий. Скорее всего, чёрный извращенец проговорился, и кое-кто решил проверить достоверность его фантазий. ЧТО только со мной не вытворяли на глазах у собравшихся… Всхлипывая (слёзы попросту кончились), я безропотно переносил унизительные грубости. Ни Энджи, ни Марры в зале не было.

Тщательно вымывшись с огромным количеством жидкого мыла и шампуня, я всё же не смыл мерзость произошедшего. В зеркало мне было противно на себя смотреть. Ну и вот: я купил разного мороженого, кока-колы, шоколадок, чипсов и всякой всячины, которая привлекала взгляд пестротой обёртки и знакомой маркой – за всё это вместе взятое не стоило унижаться. Закидывая в рот чипсы и шоколад, я лежал на полу в комнате, жующий от горя, плачущий от стыда. Заглянул индус, тоже жующий, заметно успокоившийся, и некоторое время смотрел на меня внимательно, не разделяя и частицы моего позорного горя. Если бы он вдруг сейчас стал издеваться надо мной, повторяя всё, что случилось ранее, то я бы и не защищался – настолько я оказался одиноким в этом гигантском мире зла, обезоруженным, слабым и ничтожным без моего ангела.

Поняв, что Энджи и Марра не вернутся, я зарылся в подушку. Засыпал плохо. Шумело в голове, а мне казалось, будто слышу голоса призраков. Быть может, причиной послужило переедание? Но голос тот я слышал отчётливо: он доносился не то из-за валика свёрнутого пустого матраса Энджи, не то из-за окна. Со мной говорили вежливо-покровительственным тоном. Сначала слышал как свистящий шёпот, будто голос Энджи, предупредил, мол, оставаться здесь нельзя, и покидать «вот так вдруг и внезапно» трущобы тоже нельзя. Затем, кто-то, хихикая, словно глупая мартышка Марра, предложил предоставить «копу попу». Это было проще всего: справедливая полиция США как нельзя лучше позаботиться о сироте, которого приютил «кукловод».

– Отвалите! – крикнул я злобно в черноту забытья. Как будто некто собрался довести меня до белого каления, до безумия, заставляя слушать неслышимое. И верно, сейчас ОНИ сведут меня с ума, а потом отдадут в лабораторию, где и вынут органы, изверги! Надо держаться, очень надо!

Я испугался, что мой крик был услышан, что войдут охранники и мне не поздоровится. Но дверь открылась, и, без стука, торопливо ступил в комнату индус. Он пошарил вокруг, словно надеясь отыскать, кто тут со мною говорил. Но никого не увидел, как ни присматривался к пустым матрасам, щуря глаза в полутьме. Его вспотевшая гладкая кожа блестела на груди и на плечах, отливая иссиня-серебристым светом. «Потанцуй!», – приказал он горячими устами Энджи. От него исходила такая невиданная завораживающая сила, что я не смог не подчиниться. Встав, я начал медленно танцевать, покручивая бёдрами и шевеля ягодицами, словно стриптизёр. В груди дрожала сладкая струна – я наслаждался… уничижением. И только поддаваясь ей, в бреду, я мог освободиться…

– Йоу! – кто-то свирепо тряхнул меня, отбросив одеяло, и я проснулся.

Утро. Работа.

– Ты был у меня ночью? – спросил я с отчаянием в голосе, как будто индус понимал по-французски.

Индус улыбнулся и кивнул, но, похоже, тем самым ответил не на мой вопрос, а на реплику водителя.

– Чёрт с вами! – решил я. – Будь, что будет.

Нас двоих доставили на прежнее место – на фасовку порошка. Без Энджи тут скучали. Надсмотрщик негр за столом сидел один, глядел тоскливо, нахмурившись. Перевешивая свои блескучие бряцки с вещи на вещь, с одной стороны одежды на другую, он вздыхал.

– Кам он! – оживился было негр, стрельнув глазами в меня, затем в мексиканку. Но оценив, что я не покажу мастер-класс по «обработке» горячей темнокожей девушки, снова приуныл. – Вэт а фак?

К нему вели избитого полуживого китайца. Вот и славно!

Для меня все люди с узким разрезом глаз являлись китайцами, но теперь я увидел в «косом» сородича господина Розато. Беглеца посадили на стул и продолжили мутузить, пытаясь ещё с ним говорить. Избиением негр не удовлетворился. Оставив того на развлечение двум мордоворотам, обратился ко мне:

– Вэя’з ши? Самбади нид мэйтин!

Энджи? Энджи пропала! Мне стало горько, слёзы хлынули.

– Её забрали на… не знаю куда, во Флориду… – глухо запричитал я по-французски.

– Хей, хей! – примирительно поднял негр руки в кожаных перчатках, стёсанных на косточках. – Стап ет!

Наконец, найдя силы, я переключился на работу. Но негр звонил то одному, то другому, выяснял где «бой-баба», он мусолил имя «Энджи» каждый раз, когда набирал чей-то номер. Никто не знал, куда пропала моя подруга.

А сердце моё леденело от неизбывного презрения и ненависти к людям, отнявшим у меня ангела-хранителя. Я дёргался и «накосячил», просыпав порошок, за что схлопотал от негритоса свирепый пинок по мягкому месту.

Под стук ливня и дикие раскаты грома мы вернулись вечером в пустые трущобные «апартаменты». Разуваясь, я заметил знакомую обувь – сегодня утром её не было.

– Эй, ты не раскис, надеюсь?! – улыбнулась прямо в лицо мне… Энджи!

Я не поверил глазам, решив, что свихнулся, и меня преследует привидение из сна. Но к счастью, милая Эн действительно явилась во плоти! Я скакнул к ней в объятия, всхлипывая, безудержно залепетал:

– Думал, тебя нет, вытащили органы!

– Дурашка-Артиш! – покачала головой Эн. – Навыдумывал со страху…

– Что разнылся? – недовольно спросила Марра. – Мамочка пришла. Нас оставили на время, обговорили дела.

– Ого! – удивился я приятно. Вращение «ромашкой» в кругу богачей пошло Марре на пользу, она лучше связывала слова.

– Чо «Ого!», не зажал наши деньги! Молодчина! – она хотела было погладить меня по голове, но я увернулся.

Отпустили и второго индуса – с подтёками на лице и заплывшим левым глазом. Ему досталось незавидно.

Энджи и Марра купили выпивки, приволокли три здоровенных бутыля с вином. Три галлона. Взяли и отличной закуски. Индусы в этот раз «затусили» с нами.

– «Орие – небеса, орие – чудеса…», – Энджи в подпитии напевала те же слова, только под другую музыку. Негромко мурлыкал купленный Маррой на распродаже радиоприёмник.

Мы танцевали вместе, не в такт, не в лад – каждый по-своему. Выпивали, спьяну болтали неразбериху, хохотали, куражились. Марра обнималась и шепталась со всеми. Сначала с первым попавшимся – худым и длинным индусом, потом со мной, затем со вторым индусом. Энджи отстукивала ритм руками по коленкам, шептала песню, но её лицо было помятым и каким-то ласково чувственным. Эти болезненные черты хранили неизъяснимо печальное выражение. Вдруг она трогательно посмотрела на меня снизу-вверх. Ох, как мой ангел похудела! Я только сейчас заметил: по ремню, штанам и футболке… Может, показалось? Всё-таки три бокала вина – много! Язык мой ели слушался, отяжелело тело.

– Артиш, иди за мной! – мотнула Энджи головой.

– О, соколы мои, голубятня занята! – расхохоталась пьяная Марра, обнимаясь с индусами. – Предложили бы пописать, вдруг, кто хочет!

– Юн оказьён де буявё, са не се рефюс па! – отбрила её Эн.

Мы закрылись в ванной комнате.

– Прости меня! – взмолилась Энджи пьяно, и заплакала. Я смотрел, как слёзы текли по её щекам.

– Ты что, Эн! – испугался я. Муть сразу спала с моих глаз. Никогда ещё моего ангела не терзало раскаяние. Мне показалось, что если на её лицо не вернётся строгое выражение, то Вселенная взорвётся, исчезнув навеки.

– Прости, прошу тебя! – повторила Эн, вымученно улыбаясь. – Можешь отомстить, отыграться! Я знаю – ты можешь! Чувствую…

Мы иногда уединялись в ванной комнате, я привык, что Энджи сначала как бы мстила мне обвинениями, а потом принималась сладко истязать. Но тут покровительница сама превратилась в рабыню, виновную и ждущую наказания. Это было непривычно, и странное ощущение родилось внутри: с исчезновением этой прежней её жажды терзать меня, казалось, исчезну вот-вот и я сам.

– Перестань, Эн! – попросил я отчаянно. – Что случилось?

Она была смущена и не пыталась это скрыть, но слёзы какой-то странной радости выступили на её глазах. И, не смотря на эту противоречивую видимость, я верил: по-прежнему неукротимой силой воли будут направляться все дальнейшие её мысли и поступки.

На мой вопрос Энджи, прикусив нижнюю губу, и вложила в мою руку смятый листочек:

– Прочитаешь это через три дня, не раньше.

Метнув испепеляющий взгляд, она ещё раз внушительно запретила мне разворачивать записку раньше времени. Приказала спрятать её, приколоть на булавку к одежде, к внутренней стороне.

– Спрячь! – обнимая, в сердцах сказала Энджи. Она даже передала мне булавку. И подарила фонарик, тот самый, что передал когда-то ей Крам.

Утром нас разбили на группы. Куда это годно? Меня снова отправляли с индусом! Я хотел закричать на водителя, вытворить такое, чтобы тот понял все мое негодование! Почувствовав моё смятение, Энджи покачала головой.

– Увидимся, не скучай, – только и произнесла она обычным насмешливо-спокойным тоном. А я с горечью осознал: ни сегодня, ни завтра мы не увидимся. И упрекал себя за эту ужасную догадку.