Заур. Я тебя украду

Я стала стриптизёршей в девятнадцать, через несколько месяцев после того, как родила дочку – единственный лучик в беспросветной тьме. Всё начиналось до банального просто… Залетела от мажорика, влюбившись в него, как тогда казалось, с первого взгляда, а когда сказала ему, что беременна, была послана далеко и надолго. Счастливый папочка исчез из моей жизни так же быстро, как и появился в ней. И главное, бесследно.

Нет, он не бедствовал, и жениться на мне я не просила. Я вообще ничего не просила и не требовала. Я лишь хотела, чтобы у моего ребёнка был отец. Его, однако, отцовство не обрадовало.

Беременность проходила тяжело, и несколько раз я даже подумывала о том, чтобы избавиться от «спиногрыза», как называл детей мой отец-алкаш до того, пока не сгорел от водки. Мать я не помнила, и лишь холодные стены детского приюта, а потом и детдома, оберегали меня от улицы и сырых подвалов, где обитали беспризорники. Впрочем, от беды всё равно не уберегли. В шестнадцать меня изнасиловал местный беспредельщик, которого побаивались и обходили стороной даже воспитатели детдома. Потом он приставил к моему горлу перочинный ножик и заявил, что вскроет мне глотку, если попытаюсь кому-нибудь нажаловаться.

Я не стала жаловаться, но из детдома сбежала. Вернулась к отцу, жившему на тот момент с такой же алкашкой, и так просуществовала до своего совершеннолетия. «Мама», она же Зоя Петровна, она же мачеха, в день моего восемнадцатилетия вручила мне триста пятьдесят рублей, пакет с тремя бутербродами и пятью яблоками и отправила навстречу будущему. То бишь выперла меня из дома, на полном серьёзе считая, что это я мешаю их с отцом счастью.

Я не стала спорить и объяснять ей, что счастью мешают ежедневные попойки. Просто поблагодарила дорогую маму и ушла в поисках лучшей жизни.

А в девятнадцать, имея за спиной лишь нежилую, абсолютно пустую комнату в коммуналке и аттестат об окончании школы, я подумала, что пора что-то менять. Но так и не успела, потому что через несколько месяцев после поступления в училище вырос огромный живот.

Сидя в кабинете гинеколога, я смотрела в глаза пожилой женщине, так безжалостно выплёвывающей мне в лицо свои умозаключения, и сдерживалась, чтобы не разреветься.

— Ну и что дальше будем делать, мамаша? — смерила она меня презрительным, даже осуждающим взглядом. — Аборт делать уже поздно.

— Поздно, так поздно. Рожать, значит, буду, — промямлила, опуская глаза в пол.

— Ну да. Плодить нищету – это ваше. Позалетают, а потом ищут, кому сбагрить. Ладно, напишешь отказную в роддоме и гуляй дальше. Через две недели на плановый осмотр, свободна. Следующая! — рявкнула врач, как только я поднялась со стула.

Больше я к ней не пошла. И от ребёнка, конечно же, не отказалась, хотя, честно признаться, были такие мысли. Но как только взяла свою малютку на руки, поняла: не отдам её никому и никогда. Ни за что не отдам. В огонь войду, с обрыва прыгну, от голода свалюсь, но дочку никому не отдам.

А потом мою малышку забрали в бокс и не давали мне целые сутки. Лишь покормить заносили и снова забирали. Чувствуя, что что-то не так, я кричала и умоляла медсестёр объяснить мне, что происходит, но они лишь скорбно поджимали губы и вздыхали. А потом на мои вопли пришёл врач и объявил, что доченька больна. От постоянного недоедания и плохого сна во время беременности я произвела на свет ребёнка со слабым иммунитетом. Любая, даже самая никчёмная инфекция могла стоить моей крохе жизни. Один чих медсестры или простая случайность… и моей малышки могло не стать.

— Что я должна сделать? — тихо прошептала дрожащими губами. Я не позволяла себе расплакаться, словно маленькая девчонка. Моё детство закончилось, и я понимала, что кроме меня моей малышке никто не поможет.

Врач тяжело вздохнул и, сделав знак выйти сопровождавшей его медсестре, присел на край моей кушетки.

— Пойми, девочка, твоя дочь погибает. Слезами тут не поможешь. Потребуется длительное лечение. Возможно даже, оно растянется на годы. Если, конечно, не потеряем её сейчас… И лечение не из дешёвых. Страховки у тебя нет, да она всё и не покроет. Мы, конечно, собьём с государства какие-то гроши, но этого слишком мало. Нужно много денег. Отец ребёнка может обеспечить вам лечение?

Я закрыла глаза, чувствуя себя так, словно кожу жжёт открытым пламенем. Моя девочка, моя малышка…

— У неё нет отца. Только я. Скажите, сколько нужно денег? Я заработаю.

Диагноз, прозвучавший как приговор, подтолкнул к тому, что раньше считала неприемлемым и ни за что не пошла бы на это ради себя или кого-то другого. Но моя маленькая девочка заслуживала жить, заслуживала сделать первые шаги и сказать первое «мама». А я заслуживала это увидеть.

***

Я ненавидела свою работу. Презирала и тех, кто платил мне за неё. Жирные, отвратительные толстосумы с сальными глазками и мажущими даже по нутру взглядами. Меня тошнило и рвало первые пару месяцев, стоило выйти к шесту и начать раздеваться перед ними.

Но они платили деньги. Настоящие деньги. Не обещания, которыми изо дня в день меня кормили государственные органы. Не сочувствующие похлопывания по плечу, которыми врачи пытались меня утешить, а реальная помощь, в которой так нуждалась моя Марианна.

Стиснув зубы и отключив эмоции настолько, насколько это было возможно в моей ситуации, я крутила задом перед похотливыми, потными мордами посетителей клуба, в который мне удалось попасть едва ли не чудом.

Спать с клиентами я не могла и долго отказывалась. За секс платили намного больше, чем за танцы, но этот порог мне было крайне сложно перешагнуть. Это значило бы потерять себя, как личность, стереть своё лицо и превратиться в шлюху, чьё имя мужчины никогда не запоминают.

А потом появился он… Человек, изменивший меня, давший надежду… Я в свои двадцать думала, что это ОН, тот самый, кто возьмёт меня за руку и выведет из кромешного мрака. Поможет подняться с колен и идти дальше. Он был красивым, солидным и обаятельным, притягивающим женские взгляды. Не юнцом, но вполне состоявшимся мужчиной.

Всё оказалось слишком просто…

Свидания на крыше под открытым небом, подарки, лепестки роз… Эротические восточные танцы, которые я начала изучать ради него. Не просто раздевалась и трясла сиськами да булками, чтобы привлечь внимание, я была его одалиской, его наложницей, пленницей его красивых голубых глаз.

Всё это потеряло всякий смысл и изничтожилось в то утро, когда мы впервые проснулись вместе в одной постели. Он улыбнулся мне, снисходительно похлопал по щеке и сел на кровати, зашуршав одеждой.

— Так, у меня скоро жена с отдыха возвращается, вот возьми. И спасибо. Если что, звякну, — бросил на подушку деньги, а я, ещё не отошедшая от волшебной ночи, уставилась на них с глупой, идиотской улыбкой. По мере того, как до меня доходил смысл его «спасибо», улыбка гасла. В глазах больно и неприятно защипало, и я резко села.

— Что это значит? Зачем деньги?

Он, конечно же, знал о моих проблемах. Да, я рассказала. Но лишь с целью поделиться своей болью с мужчиной, в которого начинала влюбляться, а не чтобы попросить у него помощи. Логичный ответ на вопрос, почему я работаю в стриптиз-клубе, не более.

— За отличный секс, — улыбнулся он, ласково потрепал за щеку и поднялся, надевая трусы. — Такси тебе вызвать?

— Нет, — прошептала, тоже поднимаясь на ноги, и заковыляла по комнате, отыскивая свою разбросанную по полу одежду.

Было больно. Так больно, что в груди всё спёрло и не продохнуть. Я и не пыталась. В тот момент, казалось, я вообще перестала быть человеком. Зачем мне дышать? Зачем сердцу биться? Зачем вообще что-то чувствовать?

Он – мужчина, которого я ещё вчера считала своим и даже не могла предположить, что для него кажусь лишь шлюхой. Он ушёл в душ, а я, натянув на себя несвежую, помятую одежду, поковыляла к двери, как побитая собака. Но у выхода остановилась, взглянула на деньги, так и оставшиеся лежать на подушке. Сглотнула, закрыла глаза.

Это всё равно произошло. И он считает меня шлюхой. И не изменит своего решения, даже если я уйду без денег. И он женат… Я была всего лишь развлечением. Игрой, по которой он соскучился за годы унылого брака. У нас нет будущего и быть не может.

А там, дома, меня ждёт моя малышка. Моя кроха, так нуждающаяся в этих деньгах.

Я вернулась и схватила бумажки, зажала их в кулаке, сильно сминая. Выскочила на улицу, вдыхая утренний резкий воздух, и заорала, пугая ворон, кошек и бомжей, собравшихся у мусорного бака.

А потом вернулась домой, заплатила няне, всю ночь просидевшей у кроватки и, упав на колени рядом, коснулась бледной щечки малышки. Прислонилась лбом к деревянным прутьям и улыбнулась, наблюдая, как дочка просыпается.

— Знаешь что, Мариаш? Наплевать, сколько ещё боли они заставят меня испытать. Я больше никого не пущу в своё сердце. Там только ты, и больше не будет места ни для кого. Я в пепел рассыплюсь, я о скалы разобьюсь, но тебя вытащу. Мы выживем, мы вырастем. И я сделаю всё, чтобы ты не страдала, как страдает твоя мать. Никому не позволю сделать такое с тобой.

На следующий день я взяла дополнительную работу в клубе. Вместе с другими девочками я принимала клиентов в ВИП-комнате, и всё, что происходило там, оставалось за закрытой дверью и в моей голове. Нет, я не смогла полностью абстрагироваться, но научилась отключать эмоции, когда становилось слишком больно и невыносимо.

И нет, эта работа не из лёгких, как может кому-то показаться. Это страшно, губительно для души, а иногда и для тела. Моя подруга, с которой начинали вместе, так и не смогла оправиться после садиста, испробовавшего на ней кучу пыток за одну ночь. Раны на теле залечить удалось, а вот разум… Разум её покинул.

Однажды, долго сидя у её кровати в психдиспансере, я поняла, что то же самое ждёт и меня, если однажды не вырвусь из этого мрака сама. Но пока… Пока не время.

Стараясь учиться на чужих ошибках, я создала для себя перечень негласных правил. Во-первых, я никогда не работала на выезде. Никогда и никуда не ездила с клиентами, даже если знала их не первый день и за это обещали хорошую плату. Безопасность – превыше всего. Я не могла оставить дочь одну в этом жестоком мире, не имела права легкомысленно относиться к своей жизни. Во-вторых, я всегда брала вдвое больше денег, чем остальные девушки. Иногда это вызывало возмущение и даже скандалы, но я упорно стояла на своём, не желая уступать. Таковы мои правила, и окружающим пришлось их принять.

Через полгода я продала комнату в коммуналке и смогла снять удобную квартиру в центре столицы, рядом с лучшей детской клиникой, где занимались моей дочерью. Я начала новую жизнь, и, возможно, она не всем понравится… Но это моя жизнь, и мне её проживать.