Замуж за влиятельного отца сбежавшего жениха

Коридор, ведущий в VIP-зал, был тихим — разительный контраст с лихорадочной суетой наверху. Ковёр здесь был толще, освещение — тусклее, всё было рассчитано на то, чтобы успокоить нервы миллиардеров перед их выходом на публику.

Елизавета вышла из лифта. Перед двойными дверями из красного дерева в конце коридора стояли двое мужчин в тёмных костюмах, крепкого, как у регбистов, телосложения. Когда она приблизилась, они скрестили руки на груди, а провода наушников вились по их шеям.

— Это частная зона, госпожа Голицына, — пророкотал один из них. — Господина Державина нельзя беспокоить.

Елизавета не сбавила шаг. Она даже не моргнула. Она шла прямо на них, и её белое платье развевалось вокруг неё, словно грозовое облако.

— Скажите ему, что от открытия этой двери зависит его портфель акций, — произнесла она. — Или убирайтесь с дороги. У меня нет времени на пустые демонстрации силы.

Охранник замялся. В эту долю секунды нерешительности ручка двери из красного дерева повернулась изнутри. Встревоженный ассистент, сжимая в руках стопку папок, открыл дверь, чтобы выйти.

Елизавета не стала ждать. Она развернулась плечом и протиснулась мимо ассистента, проскользнув в щель прежде, чем охранники успели её схватить.

В комнате пахло выдержанной кожей, кедром и дорогим скотчем. Это была мужская берлога, изолированная от свадебной истерии снаружи.

Фёдор Державин сидел на глубоком диване «Честерфилд». Он читал какой-то документ, а рядом на столе стоял хрустальный стакан с янтарной жидкостью. На нём был смокинг, но пиджак был расстёгнут, и он меньше походил на отца жениха, а больше на короля, правящего в изгнании.

Он даже не поднял головы, когда она ворвалась.

Елизавета захлопнула за собой дверь и повернула замок. Щелчок эхом разнёсся в тишине.

Услышав щелчок замка, Фёдор наконец поднял голову.

Его глаза были тёмного, сланцево-серого цвета. Холодные. Бесстрастные. Они скользнули по её растрёпанному виду — слегка съехавшей набок фате, румянцу на щеках — без малейшего проблеска беспокойства.

— Ярослава здесь нет, — констатировал он. Это был не вопрос. Его голос — глубокий баритон, ровный и лишённый эмоций.

Елизавета шагнула вперёд. Ноги у неё были словно ватные, но она заставила их двигаться. Она положила iPad на кофейный столик перед ним; чёрно-белая фотография из аэропорта всё ещё светилась на экране.

— Он в Париже, — сказала она.

Фёдор взглянул на экран. Его бровь дёрнулась — микроскопическое движение, единственный признак того, что он осознавал крах многомиллионного мероприятия. Он не вздохнул. Он не закричал. Он просто полез в карман и достал телефон.

— Я поручу юристам подготовить аннулирование контрактов, — сказал он, его большой палец завис над экраном. — А пиар-отдел разберётся с последствиями.

Елизавета протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её ледяная кожа коснулась его тепла.

Фёдор замер. Он посмотрел на её руку, затем на её лицо. Его взгляд был тяжёлым, он давил на неё своей физической ощутимостью. Это было предупреждение. Убери руку.

Елизавета отдёрнула руку, но не отступила. Она сделала вдох, не отводя взгляда.

— Женитесь на мне, — сказала она.

Слова повисли в воздухе, абсурдные и тяжёлые.

Фёдор долго смотрел на неё. Затем уголок его рта дёрнулся вверх. Едва заметное подёргивание, но оно было. Усмешка.

Он встал. Он был высоким, более ста девяноста сантиметров, и нависал над ней, заслоняя свет. Один его вид внушал страх — стена из мускулов и дорогой шерсти.

— У вас истерика, — пренебрежительно сказал он. — Вы — повреждённый актив, Елизавета. У вас нет рычагов давления. Ваш отец — мошенник, ваш жених — беглец, а вы сейчас устраиваете истерику в моём личном кабинете.

— У меня нет истерики, — возразила Елизавета, её голос стал твёрже. Она начала цитировать цифры, которые запомнила из финансовых изданий. — Если вы отмените эту свадьбу, слияние с «Кенсингтон Групп» сорвётся, потому что оно зависит от пункта о репутации семьи. Акции Державиных в понедельник упадут как минимум на восемь процентов. Это потеря... сколько? Четыреста миллионов рыночной капитализации?

Глаза Фёдора сузились. Теперь он слушал.

— А ещё скандал, — надавила она, подходя ближе. — Пресса скажет, что Ярослав нестабилен. Они раскопают истории о его вечеринках. Они поставят под сомнение его способность унаследовать компанию. Совет директоров и так в нём не уверен. Если он сбежит сейчас, они будут продвигать Потапа.

Она указала на дверь. — Потап сейчас наверху, пытается залезть ко мне под платье. Вы хотите, чтобы этот идиот сидел в вашем совете директоров? Потому что, если я не пойду к алтарю, мой отец продаст меня Потапу, просто чтобы расплатиться с долгами. И тогда у Потапа будет прямой доступ к семейному трасту.

Фёдор подошёл к окну, повернувшись к ней спиной. Он смотрел на Центральный парк, сцепив руки за спиной. Напряжение в его плечах было единственным признаком расчётов, проносившихся в его голове.

— Вы предлагаете деловую сделку, — сказал он, глядя в стекло.

— Я предлагаю решение, — поправила Елизавета. — Вам нужен стабильный имидж. Вам нужно заблокировать ту часть семьи, которая хочет вас сместить. И вам нужно уладить беспорядок, устроенный Ярославом.

Она перевела дух. — А мне нужна защита. Мне нужно имя, которое внушает людям страх.

Фёдор медленно обернулся. Он смотрел на неё новыми глазами. Он больше не видел в ней невестку. Он оценивал потенциального партнёра.

— Чего вы хотите, Елизавета? — тихо спросил он. — На самом деле?

— Достоинства, — мгновенно ответила она. — И власти, чтобы заставить Ярослава пожалеть о дне своего рождения.

Фёдор молчал. Гудел кондиционер. Казалось, он взвешивал, что обойдётся дороже: жена или обвал акций.

Затем в дверь резко постучали.

— Фёдор! — это был голос Великой Дамы. — Немедленно откройте эту дверь.