Цена невысказанной любви

От лица Эли Даниловой:

Мои пальцы шарили по холодной плитке, отчаянно собирая рассыпанные таблетки и запихивая их обратно в пузырьки, пряча этикетки от его пронзительного взгляда. Мой тайный позор, мои тикающие часы, выставленные на всеобщее обозрение на полу бездушного конференц-зала.

«Это не твоё дело», — выдавила я, мои губы дрожали, пока я запихивала всё обратно в сумку. Я отказывалась смотреть на него, не хотела, чтобы он увидел ужас в моих глазах.

Мускул на челюсти Артёма дёрнулся. На мгновение я увидела вспышку прежнего Артёма, того, кто мог читать каждую мою мысль. Затем маска безразличия снова вернулась на место. Он развернулся без единого слова и вышел, оставив меня одну в удушающей тишине.

Когда я наконец вышла, в коридоре меня ждала моя двоюродная сестра Саша, укачивая на руках спящую Ксюшу. Личико Ксюши было умиротворённым, её тёмные ресницы веером лежали на щеках. Она была так похожа на него.

«Эта женщина — чудовище», — прошипела Саша, её глаза сверкали гневом. — «А Артём… я не понимаю. Он её адвокат? После всего?» Она недоверчиво покачала головой. «Я помню, когда вы только начали встречаться, он ехал пять часов в метель, чтобы привезти тебе чашку твоего любимого горячего шоколада, потому что ты простудилась».

Воспоминание было резким, болезненным уколом. «Это было давно, Саша. Люди меняются».

«Он не мог так сильно измениться», — настаивала она. — «Эля, ты должна ему сказать. Скажи ему, что Ксюша — его дочь. Он никогда не позволит этой стервятнице забрать своего собственного ребёнка».

Волна тошноты подкатила к горлу. «Я не могу».

«Почему нет?»

«Потому что он женат, Саша», — сказала я, слова на вкус были как яд. — «У него есть жена. Сын. И ещё один ребёнок на подходе. Он пошёл дальше».

Я посмотрела на невинное личико Ксюши. Как я могла бросить её в ту жизнь? Жизнь, где её отец связан с другой женщиной, женщиной, чья семья уничтожила нашу. Жизнь, где она будет постоянным, нежеланным напоминанием о прошлом, которое он так явно презирал. Она будет дочерью женщины, которую он ненавидел, живущей в тени его новой, идеальной семьи.

«Он ненавидит меня», — прошептала я, и правда об этом легла холодным, тяжёлым камнем на дно души. — «Он не захочет её. Не от меня. Его новая жена… она никогда не будет добра к Ксюше. Моя дочь всю жизнь будет расплачиваться за мои „грехи“».

Нет. Я лучше умру, чем подвергну её этому.

Внезапная, острая боль пронзила мой живот, и во рту появился медный привкус. Мир накренился, коридор расплылся в вихре бежевого и белого. Я увидела, как расширились от тревоги глаза Саши, услышала, как она зовёт меня по имени, а потом всё потемнело.

Я очнулась от антисептического запаха больницы и ровного писка кардиомонитора. Саша спала в кресле рядом с моей кроватью, её лицо было искажено беспокойством. Моё тело болело, глубокой, резонирующей болью, которая, казалось, исходила из самых костей.

Внезапно в коридоре за дверью моей палаты поднялся шум. Плакал ребёнок — высокий, испуганный вопль, прорезавший туман моего сознания.

Это была Ксюша.

Игнорируя жгучую боль, я отбросила тонкое больничное одеяло и вырвала капельницу из руки.

«Эля, что ты делаешь?» — Саша вскочила. — «Врач сказал, тебе нужно отдыхать! Ксюша прямо за дверью, с ней медсестра…»

Но я уже была за дверью, мои босые ноги шлёпали по линолеуму. Я пошла на звук её рыданий в небольшой зал ожидания, где собралась толпа. В центре всего этого была моя дочь, её лицо было мокрым от слёз, её маленькое тельце дрожало.

«Она врунья! Она толкнула мою маму!» — кричал маленький мальчик, указывая на Ксюшу обвиняющим пальцем.

«Я видела! Маленькая девочка врезалась прямо в беременную женщину!» — добавила женщина из толпы, её голос сочился осуждением.

Я протиснулась сквозь зевак, моё сердце колотилось о рёбра. «Ксюша!»

Я опустилась на колени и прижала её к себе, крепко обняв. «Всё в порядке, малышка. Мама здесь».

«Я её не толкала», — рыдала Ксюша мне в плечо. — «Я споткнулась, мамочка. Я просто споткнулась».

Знакомый, холодный голос прорезал шум. «Что здесь происходит?»

Я подняла глаза, и моя кровь застыла в жилах. Там стоял Артём, а за его руку, бледная и хрупкая, цеплялась Алиса Морозова. Она была той беременной женщиной.

«Артём, милый», — хныкала Алиса, тяжело опираясь на него. — «Эта маленькая девочка… она врезалась прямо в меня. Я так беспокоюсь о ребёнке».

Мой взгляд встретился с взглядом Артёма поверх идеально уложенных волос Алисы. Он смотрел на меня, его выражение было нечитаемым, а затем его глаза опустились на маленькую, рыдающую девочку в моих руках.

На Ксюшу.

И впервые он по-настоящему её увидел. Он увидел форму её глаз, тёмный завиток её волос, упрямый изгиб её маленького подбородка. Он увидел себя. Вспышка шока, зарождающегося узнавания, промелькнула на его лице.

Я инстинктивно прижала Ксюшу ближе, защищая её от его взгляда, от правды, которая внезапно, ужасающе, была написана на его лице.

«Мы можем проверить камеры наблюдения», — сказала я, мой голос дрожал, но был твёрдым. — «Моя дочь не лгунья».

Глаза Алисы расширились, и когда она посмотрела на меня, маска хрупкости соскользнула. Я увидела вспышку чистого яда и что-то ещё: узнавание.

«Ты», — выдохнула она, её голос был полон недоверия и ненависти. — «Элина Данилова. Я должна была догадаться».

Она повернулась к толпе, её голос нарастал с театральной паникой. «Это она! Дочь человека, который продавал токсичные стройматериалы! Человека, из-за которого погиб мой дядя! Они разрушили мою семью, и теперь она вернулась! Она вернулась, чтобы снова причинить нам боль!»

Толпа зашепталась. Я чувствовала их взгляды, их осуждение, прожигающее меня. Я закрыла уши Ксюши, пытаясь защитить её от яда.

Алиса разрыдалась, вцепившись в руку Артёма. «Она сделала это нарочно, Артём! Она пытается отомстить! Она заставила свою дочь навредить нашему ребёнку!»