Цена невысказанной любви

От лица Эли Даниловой:

Рука Артёма крепче сжалась вокруг Алисы — защитный жест, который был для него таким же инстинктивным, как для меня — кинжалом в сердце. Он посмотрел на меня, его глаза были полны холодного, жёсткого обвинения, которое стёрло вспышку узнавания, промелькнувшую мгновениями ранее.

Я вспомнила, как в университете пьяный студент пытался зажать меня в угол на вечеринке. Артём пересёк комнату в три шага, встав между нами, его тело было твёрдой, неподвижной стеной. Он не сказал ни слова, просто сверлил парня взглядом, пока тот не убрался прочь. Тогда он был моим щитом. Теперь он защищал женщину, которая помогла разрушить всё, что у меня когда-либо было.

«Артём», — рыдала Алиса, её пальцы впивались в его рукав. — «Ты знаешь, что сделала её семья. Они были преступниками. И она… она была такой же жестокой. Она притворилась, что спонсирует твою стипендию, только чтобы унизить тебя перед всеми, назвав тебя своим маленьким благотворительным проектом».

Старое, сфабрикованное оскорбление прозвучало как свежий удар.

«Ей здесь не место», — кричала Алиса, её голос становился истеричным. — «Она не должна быть рядом с тобой. И она позволила своей дочери… она позволила своей дочери попытаться убить нашего ребёнка!»

Выражение лица Артёма застыло в маске чистого презрения. Он перевёл взгляд с заплаканного лица Алисы на моё, его взгляд задержался на моём бледном, вызывающем выражении.

«Ты отвратительна, Эля», — сказал он, его голос был низким и пропитанным ядом.

С этими словами он повернулся, уводя рыдающую Алису прочь. Толпа, чей вердикт был вынесен героем часа, начала расходиться, бросая на меня последние, осуждающие взгляды.

Я осталась стоять на коленях на холодном полу, обнимая дочь, мир вокруг меня превратился в тихую, гулкую пещеру. Ледяной холод проникал в мои кости, гораздо холоднее линолеума под коленями.

«Прости, мамочка», — прошептала Ксюша, её крошечное тельце сотрясалось от рыданий. — «Мне так жаль».

«Тшш, малышка», — пробормотала я, гладя её по волосам. — «Это не твоя вина. Мама знает, что ты не сделала ничего плохого. Ты хорошая девочка».

Она посмотрела на меня, её большие, тёмные глаза — его глаза — были полны слёз. «Мамочка… это был мой папа?»

Вопрос повис в воздухе, хрупкий, полный надежды, который я должна была раздавить. Моё сердце раскололось. Я не могла говорить, только крепче прижала её к себе, пока мои собственные беззвучные слёзы не начали падать.

«У него будет ещё один ребёнок», — сказала она, её голос был тихим и смиренным. — «Он больше не мой папа, да?»

Позже той ночью, уложив убитую горем Ксюшу в больничную койку, я пошла к своему врачу. Новости были мрачными. Лейкемия прогрессировала быстрее, чем они ожидали. Стресс не помогал.

«Мы не можем больше ждать, Элина», — сказал доктор Ефимов, его лицо было добрым, но слова — резкими. — «Вам нужна пересадка костного мозга. Сейчас же».

Он назвал сумму. Это была почти точная сумма, которая у меня осталась. Всё, что я накопила за годы случайных подработок, работы официанткой и уборки домов. Это было будущее Ксюши. И это была цена моей жизни.

Я вышла из его кабинета в оцепенении, в одной руке держа счёт из больницы, в другой — требование Людмилы о мировом соглашении. Моя жизнь или свобода моей дочери. Выбор был очевиден.

У больницы рядом со мной с урчанием остановилась гладкая чёрная машина. Окно опустилось, открывая каменно-холодный профиль Артёма.

«Садись», — сказал он, не просьба, а приказ.

Я помедлила, затем скользнула на заднее сиденье. Пассажирское место казалось пространством, на которое у меня больше не было права. Машина пахла дорогой кожей и приторно-цветочным парфюмом Алисы. Маленькая фотография их в серебряной рамке была прикреплена к вентиляционной решётке. Плюшевая подушка с их вышитыми инициалами лежала на сиденье рядом со мной.

Всплыло горькое воспоминание: я, тайком подкладывающая нашу маленькую фотографию в его потрёпанную студенческую машину, и он, находящий её и со смехом бросающий в бардачок, говоря, что ему не нужна фотография, когда рядом с ним есть оригинал.

«Алиса сейчас очень чувствительна», — сказал Артём, его глаза были устремлены на дорогу. — «Сегодняшний испуг сильно на неё повлиял. Ей нужны извинения».

Мой желудок сжался. «Извинения за что? За то, что моя дочь споткнулась?»

«Извинения за то, что твоя семья сделала с её семьёй», — заявил он, его голос был ровным и холодным. — «За преступления твоего отца. Ты должна извиниться от их имени».

Мир поплыл перед глазами. Мой отец, который умер, утверждая свою невиновность. Моя мать, которая умерла от разбитого сердца. Их больше не было. И он хотел, чтобы я осквернила их память ради женщины, которая плясала на их могилах.

«Мои родители не были преступниками», — сказала я, мой голос дрожал от ярости, которой я не чувствовала много лет. — «Их имена втоптали в грязь такие люди, как её семья. И пока Алиса была „чувствительной“ в своём особняке, я была беременна, одна, таскала ящики на складе до тех пор, пока у меня не отказала спина, просто чтобы заплатить за аренду. Кто-нибудь когда-нибудь думал о моих чувствах, Артём? Ты думал?»

Тишина в машине была такой густой, что можно было задохнуться.

«Я знаю, что должна тебе извинения», — сказала я, мой голос сорвался. — «За то, что я сделала с тобой, я буду сожалеть до конца своей жизни. Но Алисе Морозовой я ничего не должна».

Он резко затормозил, свернув на обочину пустынной дороги. Он повернулся в кресле, его лицо было грозовой маской.

«Ты действительно хочешь играть в эту игру, Эля?» — прорычал он. — «Ты хочешь поговорить о том, что тебе должны? У тебя ничего нет. Если я подам на тебя в суд, ты проиграешь. И ты потеряешь свою дочь».

Это была угроза, грубая и жестокая. Адвокат исчез; это был раненый мужчина, вымещающий злость со всей силой, которой он теперь обладал.

Он наклонился ближе, его голос опустился до опасного шёпота. «Я начинаю сомневаться, что ты вообще достойна быть матерью. Так скажи мне, Эля. Кто отец Ксюши? Или он был просто ещё одним из твоих „проектов“, который ты выбросила, когда тебе стало скучно?»

Вопрос, такой близкий к правде и в то же время такой далёкий, стал последним, сокрушительным ударом. Волна головокружения накрыла меня, и металлический привкус крови наполнил горло. Я схватилась за ткань своей рубашки, моё дыхание стало прерывистым.

Слёзы текли по моему лицу. «Она не твоя, Артём», — солгала я, слова разрывали меня на части. — «Ты не имеешь права спрашивать о ней. Ты не имеешь права заботиться о ней сейчас. Ты потерял это право шесть лет назад».