Альгерта. Роман первый. Tabula rasa.

Я просыпаюсь от звуков лютни. Ничего дурного в этом нет, если бы не то обстоятельство, что это моя лютня, и я терпеть не могу, когда ее трогают. Я с легкостью поменялся бы оружием (при равных качествах такового) с любым знатным человеком, но предмет, из которого можно извлечь музыку — вещь особая. Лютня чувствует тебя. Ничто не заставит ее петь, если твое сердце и пальцы лгут. Будучи девственником, я не могу утверждать, что она сродни любовнице, но думаю, это недалеко от истины. Кому понадобилась моя лютня? Ветру, что ли?

— Как же нам, дружок, попасть

В славный город Рьян?

Нет, не Ветру. Моя мать, прекрасная некогда вэлла Беатрис, а ныне (не надо называть вещи своими именами, дорогой) сидит в кресле, перебирает струны и мурлычет немудреную песенку. Шнуровка корсажа ее платья держится на честном слове. Ткань юбки отмечена пятнами, происхождение которых я знать не хочу.

— Путь до Рьяна недалек —

Сносишь сорок пар сапог

Прежде, чем войдешь, дружок,

В славный город Рьян.

Не стоило будить меня ради дурных стихов. До столицы не более двух дней верхом. Это если не слишком торопиться и поберечь лошадей. А пешком… Не представляю, в скольких кабаках надо остановиться и какое количество вина выпить, чтобы добираться так долго.

— Сердце всем ветрам открыть,

Королеву полюбить,

Так войдешь ты (может быть)

В славный город Рьян.

Действительно, «может быть». Вообще-то, не может. И не будет. По слухам, вдовствующая королева совсем плоха. Ей не до любви. Говорят, она так и не оправилась после смерти мужа и теперь тихо умирает от горя. Я не очень-то верю, что от горя можно умереть. Скорей всего, она просто больна, и лекари не способны ее вылечить. Конечно, им легче списать недомогание Ее Величества на всепоглощающую скорбь, чем признаться в собственном бессилии. Я их не виню. Не все болезни поддаются лечению. И до королевы мне дела нет. А вот то, что юный Эдуард останется сиротой, действительно жаль. Править Альгертой в десять лет — задача не из легких. Сразу появится тьма советников, каждый из которых будет думать исключительно о собственной выгоде. Станут тянуть одеяло на себя, прикрываясь лестью. Много ли надо, чтобы обаять маленького принца? Погладить по головке, сказать доброе слово. Остается надеяться, что ему хватит ума и воли, дабы разобраться, что к чему. Все-таки он рос с отцом. Должен же был король научить его хоть чему-то. Да и королева еще не умерла, зря я хороню ее заживо. Дай ей Бог. Протянула бы еще лет пять, чтобы сын окреп и стал истинным правителем. Кто знает, как оно выйдет.

Однако пора просыпаться. В Рьян я пока не собираюсь, но и в ближайшем городишке дела сегодня найдутся. Солнце еще не село, но до заката недалеко. Беатрис обрывает песенку и откладывает лютню. На коленях у нее рубашка с окровавленным рукавом, которую я, ложась спать, бросил на пол.

— Что-то случилось, милый?

— Почему вы так решили, матушка?

— У тебя кровь.

— Пустяки, уже все прошло.

Я поворачиваю руку и рассматриваю запястье: ни следа пореза. Неужели мне все это приснилось? Не может быть… Но где царапина, оставленная ножом? Прошла за ночь? Разве так бывает? «Не спрашивай, если тебе некому ответить». Проделки Ветра? Неужто он менее жесток, чем старается казаться? Ну и ладно. Ветра, так Ветра. Надо будет спросить его и при случае сказать спасибо.

— Мой бедный мальчик, — мать расправляет на коленях грязную рубашку и проводит рукой по засохшим пятнам крови, будто любуясь ими. Меня передергивает от отвращения. В ее жесте есть что-то непристойное.

— Все они мерзавцы, — вздыхает она.

— Кто, матушка?

— Мужчины. Мальчики. Все негодяи, как один. Ты единственный достойный среди них.

Если бы я только мог допустить подобную мысль, то решил бы, что она и меня попытается затащить в постель. Но, честное слово, это было бы уже слишком. Любое безумие должно иметь свои пределы. Нехорошо даже думать об этом. Я наверняка возвожу напраслину, и Бог если не покарает меня за греховные мысли, то в восторге точно не будет.

— Ты так похож на своего отца.

Интересно, чем. Почивший король отличался смелостью и гордостью. Говорят, он был не чужд разным безумствам — что на поле брани, что на любовном поприще. И внешне мы отличаемся: длинные черные волосы и хрупкая фигура достались мне от матери, в то время как король был светло-золотистым и здоровым, как бык.

— Через пару-тройку лет тебе не будет равных. Девицы станут молить тебя о снисхождении. Ты сможешь выбрать кого угодно. Но я надеюсь, что ты останешься со мной, дорогой.

Да, всю жизнь об этом мечтал — провести оставшиеся годы у материнской юбки. Завидный удел для Альгера, ничего не скажешь.

— Я тут подумала… — говорит мать, и мне становится нехорошо. Одно желание — закричать: «Не надо! Не стоит!» Я вовсе не считаю, что все женщины глупы, но их попытки «подумать» почему-то приводят к глобальным катастрофам. Особенно если эти женщины не вполне в себе. Недаром Инквизиция свирепствует в охоте на ведьм. Лучший способ для девушки попасть на костер — это начать думать, читать книги и умножать свою скорбь через познание. Определенная логика в этом есть. Не надо заниматься тем, что не предназначено тебе природой.

— Я подумала, что мы можем быть вместе всегда. Королева вот-вот отдаст концы, а ее дурачок слишком мал, чтобы защищаться. Мы соберем людей, Гленн, и захватим трон. Он принадлежит тебе по праву, а я буду рядом и помогу словом и делом. Мы ведь очень богаты, нам хватит сил, времени и денег, чтобы вооружить сотни людей и убедить их пойти за нами.

— Я не стану бороться с братом.

— Какой он тебе брат? Разве ты не понимаешь, что у тебя на всем свете есть только один родной человек — я?

Боже, до чего дошло. Государственная измена. Я не думаю сейчас о том, что кто-то донесет на нас, и не переживаю, что разговор могут услышать. Гораздо страшнее то, что она, кажется, всерьез желает зла моему единственному брату. Не скрою, я мечтаю править. Мало кто поверит, но я всем сердцем люблю Альгерту и чувствую в себе силы изменить ее к лучшему. Но не такой ценой. Я никогда не пойду на убийство во имя трона. Горько осознавать, но поневоле приходится: я люблю юного Эдуарда, которого никогда не видел, гораздо сильней, чем свою мать. Возможно, воображаемое всегда привлекательнее действительности. Не знаю. Не уверен. Но могу сказать точно — нынешняя действительность меня совсем не устраивает. Я не собираюсь ни возглавлять вооруженный мятеж, ни участвовать в нем косвенно. И никому не позволю использовать себя и свое имя.

Театр абсурда хорош до тех пор, пока не превращается в дом для умалишенных. В этом случае любая цена на билеты становится слишком высокой. Мое пребывание в родительском доме начинает обходиться невероятно дорого. Но куда я могу пойти в тринадцать лет? Без денег, без друзей, готовых приютить хоть на время?

— Я не хочу в этом участвовать.

Сейчас разразится скандал. Она назовет меня неудачником и, разочарованная, уйдет. Пусть повторит, что из меня ничего не получится, только бы оставила в покое.

Нет. Ничего я не понимаю в своей матери. Вместо этого она подходит, ласково гладит меня по голове и улыбается:

— Ты еще слишком юн и пока мало что понимаешь. Ничего, дорогой, это пройдет. Мы получим Альгерту.

«Это Альгерта получит наши обезглавленные трупы», — думаю я, но вслух не произношу. Какой смысл разговаривать с человеком, который слышит только себя?

— Мне пора собираться, матушка.

«Пора уносить отсюда ноги, пока ваши гениальные размышления не довели нас обоих до беды».

— Куда ты идешь?

— Что?!

Я поднимаю брови. Моя независимость в этом замке — вещь неприкосновенная. Я никогда не давал отчета, куда и зачем направляюсь. Так было всегда, сколько себя помню. Мне позволяли делать что угодно. Не вижу смысла менять традиции. С какой стати я должен отчитываться, куда иду?

Видимо, на моем лице отражается недоумение. Мать явно не хочет скандала и отступает.

— Я не прошу отчета, Гленн. Просто беспокоюсь о тебе.

Лучше бы она беспокоилась обо мне, да и о себе тоже, когда мысленно мостила нам путь на плаху.

— Простите, матушка, не хотел вас обидеть. Вы же знаете, со мной ничего дурного не случится. Прогуляюсь в город, только и всего.

Я осекаюсь. Огромный пузырь страха лопается в животе, выливая свое ледяное содержимое. Внезапно я отчетливо понимаю, что, скорее всего, не вернусь с этой безопасной прогулки. «Ну и что?» — спокойно и отчетливо говорит голос в голове. Этот голос мне не знаком и, подозреваю, является результатом ночного бдения. «Ну и что? Даже если не вернешься. Тебя убьют один раз и не более. И потом, почему ты уверен, что погибнешь? Теперь, когда решение принято, твои шансы значительно возросли. Попробуй. Должно получиться».

Собираться и вправду пора. Предстоит тщательно продумать костюм, принять ванну. Сделать все, чтобы казаться привлекательней, чем обычно. Как же ее выпроводить?

— Разве вас не ждут?

— Ах, да… — она что-то вспоминает, — действительно, ждут. Извини, мой мальчик, я совсем забыла…

Она быстро выходит. Благодарю тебя, Господи. Как видно, в мире от всего есть польза, даже от случайных любовников. Если бы очередной из них не валялся на роскошной кровати вэллы Беатрис, черта с два мне удалось бы ее спровадить. Благослови блуд и все, что с ним связано.

— Аминь, — добавляет Ветер.

— А ты откуда взялся?

— Заскочил на минуту. Хотел предупредить — не ешь много за ужином.

— Почему?

— Есть шанс испортить костюм.

— При чем тут костюм?

— Тело человека не всегда приветствует решения разума. Возможны разные конфузы.

— Спасибо за совет. Все будет хорошо, Ветер?

— Понятия не имею.

— Ты ведь знаешь.

— Знаю. Знаю, что в любом случае будет лучше, чем сейчас. Хотя, если бы ты был умнее, то избрал бы другой путь.

— А именно?

— Дороги сна столь живописны…

— Опять ты за свое.

Он смеется и растворяется в воздухе. После его исчезновения я обнаруживаю на одеяле подарок — крошечный кинжал с идеально отточенным лезвием.

#

Удобные ботфорты приятно облегают ноги. Дорогая кожа тонка и отлично выделана. Кажется, будто идешь босиком. Каждый камешек, каждая выбоина на дороге рассказывают свою историю. Я ощущаю себя зверем, крадущимся в темноте, различающим все оттенки звуков и запахов. Тревога не улеглась, но на время притупилась. Все, что произойдет, случится не сейчас. Не в эту минуту. Чуть позже. Пока я просто иду.

Город раскинулся внизу. Свет в большинстве домов уже не горит. Жители ложатся рано. Кое-где видны неяркие огоньки — наивная иллюзия надежды. Словно кто-то думает о тебе в эту ночь и не ляжет, пока ты не вернешься. Все неправда. Люди стараются вернуться домой засветло. Близкий лес пугает их. Дикие звери давно не покидают своих владений, волки не нападают на горожан, кабаны не носятся по улицам, круша все на своем пути. Исчерпав страх перед зверями, жители сочиняют сказки о лесных чудищах с длинными черными лапами, о человечках с острыми зубами, подгрызающих стволы деревьев и о прекрасных девушках-оборотнях, ворующих детей. Как будто их дети кому-то нужны. Стоит подумать об этом — понимаешь, в какой глуши живешь. Казалось бы, два дня пути до Рьяна, а ощущение такое, словно находишься в абсолютно другой цивилизации. Точнее, в отсутствии таковой. Почему они всего боятся? Или осторожность — это свойство взрослости и жизненного опыта? Может, я слишком наивен и юн, чтобы принять их страхи? Мне случалось бывать одному в лесу в разное время суток. Там нет ничего угрожающего. Нужно просто быть внимательным. В жаркие дни ядовитые змеи любят греться на теплых плоских камнях. Ни одна из них не бросится, если ты медленно пройдешь мимо и не станешь размахивать лопатой с намерением отрубить змее голову. Они кусают людей, когда те, ничего не видя вокруг себя, наступают им на хвост. А что бы людям не смотреть иногда под ноги? Чудища… Не встречал, врать не буду. Несколько раз, лежа у ручья лунными ночами, я видел эльфов. Почему люди выдумали, что они воруют мальчиков? Эльфы так малы, что едва смогли бы сообща поднять грудного младенца. Их самих почти нет — полупрозрачные белые одежды, тончайшие крылья, кожа на лицах и руках призрачнее, чем лунный свет. Они прекрасны и безобидны, играют среди колокольчиков на берегу, перелетая с цветка на цветок. Их жизнь подчинена ночи, движению воздуха и игре теней. Им нет никакого дела до людей с их детьми.

— Ах, как же это романтично — размышлять об эльфах перед смертью, — шелестит за спиной Ветер.

— Почему бы и нет?

— Действительно, почему? Лучше бы ты подумал о сущем и составил стратегический план.

— Как я могу его составить, Ветер? Неизвестно, что произойдет.

— На что Господь дал тебе воображение?

— Видимо, на то, чтобы я воображал эльфов.

Он идет рядом, одетый так же, как и я. Белоснежная пена кружев вокруг запястий, короткий голубой плащ на плечах. Не спрятан ли у него за поясом маленький кинжал?

— Оружие мне ни к чему.

— Опять слишком громко, Ветер?

— Нет. Просто ночь тихая. Хорошая ночь. Тепло сегодня.

— Проводишь меня?

— Тут одна дорога, не заблудишься.

— А зачем…

— Хотел спросить: отчего эти маленькие тварюшки всегда прячутся от меня?

— Эльфы?

— Они самые. На тебя они смотрят — и будто не видят, а мне стоит подойти — пускаются врассыпную.

— Зачем они тебе?

— Хотел поймать одного. Сачком.

— Придурок. Что бы ты с ним делал?

— Кормил бы его нектаром. Сделал бы кроватку из пуха. Днем задергивал бы все шторы и смотрел, как он спит. Я бы любил его, правда.

— А когда он надоел бы тебе, оторвал ему крылья.

— Может и так.

Ветер вздыхает.

— Никто в мире не нуждается в любви. Я готов заботиться об эльфах, а они предпочитают бесполезную свободу. Что за радость — носиться туда-сюда? Ни счастья, ни привязанности.

Он замолкает и больше не говорит ни слова. Едва мы достигаем первых домов, он разворачивается и уходит прочь, в темноту.

#

Здесь никогда не спят. Благословенны люди, заливающие вином ночные кошмары. Благословенно вино — лучшее лекарство от страха, во веки веков. Мне тоже не помешало бы выпить, но не теперь. Адам ждет меня у дверей. Он выглядит значительно лучше, чем при первой нашей встрече и если и пьян, то совсем чуть-чуть. Блестящие каштановые с рыжинкой волосы забраны в хвост и перевязаны бархатной лентой. На пальце у него я замечаю перстень с большим зеленым камнем, должно быть, изумрудом, обрамленным причудливым орнаментом. Говоря по правде, вэл Адам чертовски привлекателен.

— Ты слишком поспешно признаешься в любви, Гленн, — говорит он вместо приветствия, — но коль я тебе тоже нравлюсь, оно и к лучшему. Может, это судьба нас свела.

Он берет меня за руку и ведет в свою «единственную приличную комнату» на втором этаже. Понятие о приличиях у всех, конечно, разные. Обстановка после замковых покоев кажется мне убогой. Зато здесь есть кровать, занимающая почти половину пространства, ярко горящий камин, два небольших кресла и столик перед ним. Видно, что Адам ждал меня. На столе красуются бутылка хорошего вина, два бокала и блюдо со сладостями.

— Возьми конфету, дорогой, — говорит Адам, разливая вино и доливая один из бокалов до верха водой (какая трогательная забота о моем здоровье!), — все мальчики любят сладкое, даже самые мужественные.

Не вижу смысла отказываться. По моему мнению, количество сладкого не влияет на уровень храбрости.

— Твое здоровье, Гленн, — Адам поднимает свой бокал.

— Откуда вы меня знаете?

— Видел пару дней назад.

— Где?

— У вас дома.

— Как вы там оказались?

— Зашел в гости. Приезжаю в ваш городишко, брожу по улицам и вдруг — натыкаюсь на знатную даму. Не слишком молодую, но вполне привлекательную. Она без лишних церемоний приглашает меня на ужин в собственный замок. Я подумал, чего ради отказываться? Хоть поем прилично. Если повезет, останусь на ночлег. Эта дыра, — он обводит рукой комнату, — не самое изысканное место из всех, что я видел, сам понимаешь.

— Вы приняли приглашение?

— Как положено истинному рыцарю. Вхожу в замок и вижу хорошенького мальчика, эдакого ангелочка во плоти. Не обижайся, ты и вправду хорош. Вообще-то, мне юноши больше нравятся, каюсь, но не уважить хозяйку было бы верхом неприличия. А через пару дней я встретил тебя в городе.

— Я не заметил вас в замке.

— Ты не слишком наблюдателен, как я погляжу.

— Мне просто надоело разглядывать всех, кто к ней приходит.

— Ах так… черт, а я-то думал, что единственный.

— Жаль вас разочаровывать.

— Не беда, все равно мы отлично повеселились. Она у тебя ничего еще.

— Я не хочу говорить об этом.

— Что ж, не хочешь — не надо. Поговорим лучше о нас.

Я вздрагиваю. «О нас»? Чему, собственно, удивляться? Если он пригласил меня сюда, очевидно, у него есть предложение, касающееся нас обоих. На вид Адам не из тех, кто теряет время на бесполезные разговоры. Ему что-то нужно от меня. Я догадываюсь, что, но дело, кажется, не только в желании уложить меня в постель. Посмотрим.

Голос Адама мягок и миролюбив:

— Я не собирался обижать тебя вчера. Мне хотелось встряхнуть тебя немного. Выбить из твоей головы эту дурь про Альгеров и королевское происхождение. Заставить, наконец, заняться делом.

— Кто вам рассказал про Альгеров?

— Все знают. Мамаша твоя много чего наболтала, пока мы развлекались. Баба есть баба, что с нее взять? Язык без костей. Боюсь, если она не заткнется, неприятностей не оберешься. Дойдет до Рьяна — что вы будете делать? Они это мимо ушей не пропустят, все и так очень шатко — король мал, королева при смерти. Пришлют стражников, арестуют всех. Пока то да се, дознания и разбирательства — отравят потихоньку или заколют. Дело нехитрое. И откупиться не успеете. К тому же, боюсь, деньги тут не помогут.

— Что же мне делать?

— Слушай, насчет сапог я погорячился, ладно. Но паж мне действительно нужен. Поедем со мной, послужишь пару лет. Приглянешься — пристрою тебя ко двору. Меня там многие знают. Выбьем тебе приличную должность, получишь почет и уважение, да и деньги лишними не будут. Только забудь, кто там кому приходится, и про трон, и про власть. Ты ведь не совсем тупой, должен понимать, что к чему. Сделаешь все правильно — вот тогда ты попадешь в славный город Рьян.

Мне кажется, я начинаю сходить с ума. Отчего эта гадость преследует меня весь день?

— Где-то я уже это слышал. Про Рьян.

— Песенку я придумал, — отвечает он с гордостью, — правда хорошая? Твоей матери понравилась.

— Ужасная.

— Ты груб, малыш.

— Бывает.

— Ничего, станешь пажом, я тебя отучу от этого.

Интересно, какими методами? Хлыстом и плетью, не иначе. За любое дерзкое слово — пощечина или подзатыльник. Если буду хорошо себя вести, купит мне конфет. Отличный способ воспитания.

— Но, вэл Адам, я не понимаю, зачем вам это нужно? Почему вы готовы рисковать, связываясь с незаконнорожденным сыном короля? Если кто-то узнает?

— Не узнает. Ты же не станешь рассказывать об этом каждому встречному. Мне нужен не только паж, но и любовник, малыш. Содержать и того, и другого, хлопотно и дорого. Ты мне очень нравишься, Гленн. Конечно, обет целомудрия я не давал, а бесплатный сыр — сам знаешь где. Я не буду играть в благородство и утверждать, что не стану спать с тобой. Ты мальчик красивый, к тому же девственник. Силой я тебя не возьму. Договоримся полюбовно.

Отчего люди любят учить других, когда их об этом не просят? Почему они считают возможным давать советы, в которых никто не нуждается? Они действительно мнят себя настолько умными и опытными? Я не собираюсь оставаться девственником всю жизнь. По большому счету, меня не смущает, что он мужчина, но обучение в данном случае смахивает то ли на насилие, то ли на неуклюжее соблазнение. Как-то я иначе себе это представлял. Сначала обидел меня, чуть не довел до самоубийства, а теперь конфетами угощает. Я пью разбавленное вино (испортил отличный напиток) и думаю, что ответить. Нужно поддержать разговор, хоть мне и не до длинных бесед. Вдруг он заподозрит дурное? Я говорю первое, что приходит в голову.

— Святая церковь считает, что это дурно.

Адам ухмыляется:

— Содомский грех? Ерунда, малыш. Ничего ужасного в этом нет. Я с десяти лет сплю с мужчинами и пока не испепелился, да и ангел с огненным мечом ко мне не заглядывал. Чертовы святоши любят людей стращать, дескать, гореть вам в аду, а сами любому фору дадут по части содомии. Они собаку на этом деле съели. Был у меня пару лет назад аббат, такой сладенький… Когда в раж впадал, ночи подряд остановиться не мог. Я от него выползал чуть не на четвереньках. Горячий парень. Мы славно с ним проводили время. Потом, правда, от ворот поворот мне дал. Спутался с кем-то из высокого начальства, власти ему хотелось. Ну да я не в обиде. Мало ли на свете красивых мальчиков? Хотя, черт, таких как ты еще поискать. Не ломайся, Гленн. Соглашайся. Что ты теряешь?

Что? Многое, но ему этого не понять. Следует ли потянуть время, чтобы все выглядело правдоподобно? Страх опять подступает к горлу. Еще немного, и мне не хватит решимости. Ты Альгер, Гленн. Сделай это сейчас.

Я одним глотком допиваю вино и поднимаюсь из кресла.

— Ладно, Адам. Только обещай, что будешь осторожен. Я ничего в этом не понимаю. Правду говорят, что это больно?

— Совсем чуть-чуть, дорогой. Только поначалу. Скоро привыкнешь и будешь получать удовольствие.

Он встает и делает шаг, собираясь прижать меня к себе. Меня это не устраивает.

— Подожди. Подожди, я не могу так. Мне неловко. Не мог бы ты потушить свечи и лечь? Я сам разденусь и приду к тебе. И не подглядывай, пожалуйста. Можешь закрыть глаза?

— Вот еще глупости. Мне нравится смотреть на тебя.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста! Только один раз! Я же поеду с тобой, успеешь насмотреться. Адам, я очень тебя прошу! Потом я сделаю все, как ты хочешь.

Что, если он скажет «нет»? Не смей думать. Нет времени.

Очевидно, его возбуждают мои мольбы. Он желает меня настолько, что готов пойти на уступки. Одну за другой он задувают свечи. Они гаснут, испуская белый дымок. Секунды уносятся вместе с дымом. Время неотвратимо умирает под стук моего сердца. Еще одна. Последняя. Все. Комнату неярко освещает пламя камина. Адам улыбается, пожимает плечами («что за спектакль устроил этот несносный мальчишка?») и ложится на спину поверх одеяла.

— Закрой глаза.

— Ладно-ладно, закрыл уже, — он крепко зажмуривается.

Ветер, друг ты или враг, помоги мне двигаться быстрее молнии. Я выхватываю из-за пояса кинжал и почти мгновенно оказываюсь сидящим у Адама на груди. От толчка он открывает глаза и делает движение вперед. Я опережаю его на мгновение, но этого вполне достаточно. Не подвел меня Ветер. Острая как бритва сталь неожиданно мягко погружается в шею, разрезая ткани и сосуды, легко преодолевая все препятствия на своем пути. Никогда в жизни я не видел клинка острее. Он словно двигается сам, не оставляя времени для сомнений. Кровь бьет из раны, заливая грудь Адама, постель и мою рубашку. Я слетаю с кровати, спасаясь от этого теплого фонтана, и забиваюсь в кресло у камина.

— Помоги, — булькает Адам, пытаясь зажать руками перерезанное горло.

— Слишком поздно.

Я зарезал его не для того, чтобы броситься оказывать помощь. Как же быстро люди истекают кровью. Время останавливается, но, думаю, проходит не больше пары минут, прежде чем он перестает двигаться и дышать.

#

Ветер меня как всегда недооценил, а зря. Помимо крови моему костюму ничто не угрожает. Бокал вина и пара конфет не рвутся наружу. Вообще я на удивление хорошо себя чувствую.

Я сижу в кресле и рассматриваю то, что осталось от вэла Адама. Никогда прежде мне не доводилось наблюдать, как умирают люди. Огромное потрясение — впервые увидеть разницу между живым и неживым. Тело мертвого Адама вроде не слишком отличается от его тела при жизни. За исключением раны на шее, конечно, но ее вид меня не смущает. Дело не в этом. Понятие «мертвый человек» в корне неверно. Он уже не человек. Из него исчезло что-то, составляющее саму суть жизни. Передо мной лежит пустая оболочка, кукла, некая абстрактная форма. Она не вызывает ни ужаса, ни сожаления, ни раскаяния. В ней чего-то недостает. «Души», — вдруг понимаю я, и это осознание, как яркий свет, поглощает меня целиком. Ни одна религия, ни одна книга не смогли бы убедить меня в существовании человеческой души лучше, чем это мертвое тело. Мне кажется, рядом с ним витает нечто невидимое, но теплое. Что-то ощутимое, но не поддающееся определению. Я не испытываю страха перед ним, только глубокое безотчетное сожаление. Что сделано, то сделано. Я не мог поступить иначе. Если бы можно было все вернуть, я убил бы его снова. И все же мне жаль. Должно быть, все это очень цинично звучит.

— А я уж подумал, что ты доведешь дело до конца, покончишь со своей драгоценной девственностью, а потом убьешь его, — говорит Ветер, — кстати, отчего сидим? Ждем проблем на свою задницу?

Мне не хочется подниматься. Не хочется разговаривать. Душа еще парит в комнате. Куда она попадет теперь? Растворится ли в воздухе через несколько минут? Будет ли блуждать по свету? Встретит ли Бога? Спустится ли в глубины ада? Мне жаль ее отпускать, хотя кто я такой, чтобы влиять на перемещение души? Да и зачем она мне?

— Может быть, ты и прав, — продолжает болтать Ветер, вынимая кинжал из моей руки (неужели я все еще держу его?) и пряча его в карман, — я бы тоже с ним не стал. Гонору многовато. Судьба вас свела, не судьба, что он в этом смыслит? Тоже мне, пророк выискался. Даже Беатрис его на вторую ночь не оставила, видно, слабоват в постели оказался. Да, точно, с ним определенно что-то не так. Он нам совсем не подходит. Вставай.

— Я еще посижу, Ветер.

— Что за звери эти люди? Простое убийство выбивает их из колеи, будто они только что спалили мир вместе со всеми жителями. Сколько ты собираешься здесь сидеть? Пока вонь не пойдет или сюда не вломится стража? Хватит валять дурака, Гленн. Надо выбираться.

Он берет бутылку, наливает до краев бокал и протягивает мне.

— Говорят, это помогает. Пей, пожалуйста, не тяни. Старый добрый виски, конечно, пригодился бы больше, но чего нет — того нет. Пей вино и начинай соображать. А я пока доведу тут все до ума.

Он подходит к Адаму и снимает с его руки перстень. Потом методично обследует одежду, доставая деньги. Роется в дорожной сумке, раскидывая по полу то, что на его взгляд не представляет ценности, а остальное рассовывает по карманам.

— Что ты делаешь, Ветер?

Действия демона кажутся столь отвратительными, что я не могу поверить своим глазам.

— Создаю видимость ограбления. Все очень просто. Приехал богатый человек из Рьяна, неосторожно потряс перед чьим-то носом дорогущим кольцом, а нос случайно грабительским оказался. Один удар ножом — и нет человека из Рьяна. Ах, как же рассеяны бывают богатые господа! Кстати, Гленн, тебе деньги нужны? Оставить? Перстень брать не советую, очень заметный, а деньги пригодятся, на них не написано, кому они принадлежали.

— Ты что, с ума сошел?

— Почему это я с ума сошел?

— Как я могу их взять?!

Ветер прерывает свое увлекательное занятие, садится в кресло напротив и смотрит мне в глаза.

— А почему, собственно, не можешь?

— Потому что я не вор.

На спокойном бледном лице начинают проявляться черты чудовища. Так бывает, когда он злится.

— Интересно вы все-таки устроены. Особенно те, что носятся со своей знатностью. Убить человека для вас — плевое дело. Вы найдете тысячи аргументов, чтобы оправдать убийство, и будете считать, что правы. Как же, он задел вашу честь! Боже мой, какое несчастье! Разумеется, за это следует перерезать глотку. А взять деньги, как можно? Смертный грех! Вас не хватает даже на то, чтобы понять: это уже не его деньги. Они ему больше никогда не понадобятся. Но вы слишком высокомерны, чтобы быть практичными. Гленн, подумай, ведь это несусветная глупость! Вдруг случится, что ты останешься один, без замка, без средств, без всего вообще? Ты тоже предпочтешь сдохнуть с голоду, чем взять чужое?

— Не знаю, Ветер, но я не вор.

— Ты не вор. Ты убийца.

— И что с того?

Он уже улыбается.

— О, непостижимая кристальная совесть Альгеров! Как же мне это нравится!

— Ты пришел воззвать к моей совести?

— Упаси Боже! Меня просто забавляет, с какой легкостью ты избавляешься от ненужного хлама. Это правильно, дорогой. Если бы все правители, политики и священники жили под непрерывным гнетом вины, мир пополнился бы многими опасными сумасшедшими. Ты быстро учишься, мой мальчик.

Ветер как ни в чем не бывало возвращается к содержимому сумки.

— Так, отлично. Орешки в сахаре я тебе не предлагаю. Тебя либо затошнит, либо настигнет приступ жалости, и ты начнешь проливать над ними горькие слезы. Можно я их себе возьму?

— Тебе будет не противно их грызть?

— Нисколечко. Но я не для себя.

— Для кого же?

— Для одного заморыша. Не думай, пожалуйста, что ты единственный. За этими дверями тоже есть жизнь.

— Завел себе заморыша? Мальчика или девочку?

— Мальчика. Маленького, славного. У него золотистые волосы, как у ангела. Такие грязные, что невозможно определить цвет, но я знаю, что они золотистые. А еще у него очень светлые голубые глаза. Когда-то они были синими, но он много плакал, и они выцвели. Теперь он считает себя большим и старается не лить слезы. Он просит милостыню у церкви. Я угощаю его время от времени сладостями и, знаешь, кажется, я стал для него богом большим, чем ваш — единый и всевидящий.

— Зачем он тебе?

— Он благодарный… Любая монетка для него — бесценный клад, но при этом он не жадный. В нем много любви. Так много, что хватает даже на демона. Мы не брезгуем любовью, знаешь ли. Это ваши святые пресыщены ей настолько, что она у них из ушей лезет. Они могут позволить себе пренебречь любящим сердцем, потому что точно знают: тут же, в двух шагах, найдется другое. А люди… Даже те из вас, кто готов любить Сатану или его свиту, представляют это себе исключительно в виде черной мессы, безумной оргии, где все происходит во имя похоти. Только похоти. Как будто у демона нет ничего, кроме вечно торчащего члена.

Ветер на мгновение застывает на коленях у раскрытой сумки, но быстро приходит в себя и легко вскакивает на ноги.

— И если ты наотрез отказываешься брать деньги, пожалуй, я использую их по назначению и накуплю мальчишке одежды и игрушек.

— Ты же можешь все это сотворить из воздуха.

— Могу. Но это не то, понимаешь? Мне приятно будет доставать кучу бумажек из кармана у него на глазах. Так я стану для него щедрейшим и великолепнейшим Ветром. Богом Тщеславия (он не поймет, тщеславие ему неведомо). Тебе говорили, что в деньгах немало счастья?

— Мне говорили, что его в них нет.

— Это ошибка.

Вот уж действительно, связался черт с младенцем. Я не подозревал, что Ветер сентиментален. Как мало я его знаю. Что он вообще такое? Зачем его постоянно кидает от жестокости к добру? Что из этого правда?

— Ты допил наконец?

Бокал пуст. Здесь нечего больше делать. Только как же я пойду в одежде, залитой кровью?

— Первый практичный вопрос за вечер. В таком наряде ты собрал бы все гостинцы в Хэллоуин, — Ветер невесть откуда достает длинный черный плащ с капюшоном. Он скрывает меня целиком, как монашеская сутана, — замечательно, тебе идет. Придешь домой — сожги одежду, чтобы духу ее не осталось. Выпей еще и ложись спать. Думаю, по дороге тебе никто не встретится.

— А ты куда?

— Прогуляюсь до церкви, заберу малыша. Он не спит еще, расскажу ему сказку.

— Привяжешь его к себе, а потом бросишь.

— Лучше так, чем не слышать за всю жизнь ни единого доброго слова. Может, брошу, может, не брошу. Ты вечно пытаешься рассчитать жизнь на сто лет вперед, но, поверь, в этом нет никакого смысла.

Мы выходим из комнаты, прикрываем за собой дверь. Коридор пуст. Пусто и на улице, кажется, весь город уже спит.

— Спасибо, Ветер, — говорю я на прощание.

— Увидимся, — бросает он в ответ.

Вопреки логике и осторожности мне хочется пойти за ним следом и посмотреть на мальчика. Если нельзя, Ветер найдет способ меня остановить. Если не остановит — значит, не возражает. Сегодня я совершил столько безумных поступков, что еще один — уже не в счет. Даже если меня увидит кто-нибудь из полуночников, что за беда? Он сочинит сказку о Кровавом Монахе, рыщущем по ночному городу в поисках жертвы. Вряд ли это нанесет большой урон репутации Церкви, зато пополнит список городских легенд. Войду в историю. Я иду за Ветром. Он знает, что я здесь, но не оборачивается.

Площадь перед церковью залита лунным светом. Маленькая темная фигурка скорчилась на паперти. При звуке шагов Ветра (как можно их расслышать, он ведь ступает почти бесшумно?) она срывается с места и со всех ног бежит навстречу. Демон подхватывает малыша и кружит, кружит на руках вокруг себя. Я слышу восторженный визг. Кому-то довелось летать нынче ночью. Знал бы ты, мальчик, как высоко он может поднять тебя, если захочет. Сегодня они не полетят считать звезды. Ветер опускает своего «заморыша» на землю, что-то говорит, берет его за руку и уводит в темноту.