Альгерта. Роман первый. Tabula rasa.

Внизу что-то с грохотом падает. Раздается истошный визг Беатрис и мужской смех. Кто-то дурным голосом затягивает похабную песню. К нему присоединяются другие. Сколько их, я точно не знаю, потому что стараюсь не покидать свои покои без крайней необходимости.

— С чего началось это безобразие? — интересуется Ветер.

— Она пришла в мой День рождения утром и сказала, что собиралась подарить мне какую-нибудь драгоценность, но Господь опередил ее и принес в качестве подарка великолепную новость.

— А именно?

— Королева наконец-то отдала концы.

— Отличный подарок, ничего не скажешь.

— Она сказала еще, что он мог бы быть лучше, если бы вместе с королевой на небеса отправился ее маленький ублюдок, но нельзя желать всего сразу. Возможно, эту весть я получу на совершеннолетие, а если Господь припозднится, мы Ему поможем.

— Драгоценность так и зажала?

— Конечно. Зачем мне золото, когда такое счастье привалило?

В зале нестройно звучит музыка. Слышен топот ног.

— Как долго продолжаются танцы на костях Ее Величества? — язвит Ветер.

— Ох, прекрати, мне не до смеха. С моего Дня рождения и продолжаются, с девятого ноября.

— Ух ты! Так вы уже неделю празднуете? Вино в погребах не кончилось?

— Лучше бы кончилось, Ветер. Повсюду пьяные рожи. Невозможно из комнаты выйти.

— Дорогой, любому известно, что оставаться трезвым среди пьяных — последнее дело. Вначале не понимаешь, отчего все смеются. Потом ощущаешь себя единственным человеком среди свиней. В конечном итоге тебе становится грустно оттого, что они свиньи, а ты — человек.

— По-твоему, свиньей быть лучше?

— Проще, увлекательней и безопаснее. Спасает от приступов меланхолии и разгоняет кровь. Так почему ты не пьешь?

— Не вижу повода для праздника.

— Неужто скорбишь по королеве? О, да ты в трауре, как я погляжу!

— Сейчас все в трауре. Так распорядился король.

— Мелкий?

— Мелкий, не мелкий, а другого у Альгерты нет. И, пожалуйста, не говори про него гадости. Мне это неприятно.

— Ладно-ладно, милорд, поберегу вашу братскую привязанность. А в трауре определенно есть смысл. Тебе идет черное. Правда, Гленн, ты похож на адепта темного культа! Нет, на юного кардинала Князя Тьмы!

— Давай еще пригласим инквизиторов и расскажем им, как я хорош в роли адепта Сатаны.

— О, инквизиторы, — Ветер сегодня в ударе, — сколько в них силы и красоты! Какая безграничная власть! Подумай, Гленн, любое правление преходяще, короли приходят и уходят, лишь Церковь остается неизменной. Только она на самом деле является правящей силой. Ее боятся монархи и простые смертные. А какие обряды! Аутодафе! Обожаю! Если и стоит ехать в Рьян, так только затем, чтобы своими глазами увидеть аутодафе.

— Сатану не смущает, что инквизиторы уничтожают его слуг?

— Разумеется, нет. В большинстве случаев Церковь устраняет не слуг Сатаны, а обычных добрых католиков, которым не повезло с внешностью, соседями или количеством мозгов. Ни одна настоящая ведьма не угодит в Инквизицию. Ей хватит сил и способностей заморочить всем голову и улизнуть. Если же нет, и ее все-таки сожгут — туда ей и дорога. Во все времена выживали сильнейшие. Любой волк в первую очередь убивает больных и слабых животных. Князь мудр. Он не хранит недостойных.

— А как же случаи, когда сжигали ученых? Им тоже мозгов не хватило?

— Здесь мы абсолютно солидарны с Церковью. Наши цели совпадают.

— У вас могут быть общие цели?

— Конечно, Гленн. Не будь так наивен. В мире нет черного и белого. Нет абсолютного добра и абсолютного зла. Я могу быть твоим врагом, но ты радуешься, когда я прихожу к тебе. Что в этом странного?

— При чем тут ученые?

— При том, что изобретя нечто, они захотят поделиться своими знаниями с человечеством. Ты сам как-то размышлял о склонности людей учить себе подобных. Они начнут писать книги и распространять их по свету. В итоге, о Боже, люди могут стать умнее. Не один человек — это не страшно, — а многие, понимаешь? И чем умнее они будут становиться, тем сложнее ими будет управлять. Мы все, Бог, Дьявол, великие мира сего, питаемся властью. Мы существуем во имя власти. В мире нет ничего дороже нее.

— Но Церковь говорит, что существует во имя Любви.

— А любовь, по-твоему, не власть? Влюбленный подвластен объекту своей любви. Ты волен поступать с ним как угодно, если любовь его достаточно сильна. Он забудет себя и пойдет на смерть во имя твое. Нужно только убедить его, что никто в мире не любит его так сильно, как ты.

— Почему твои слова звучат так жестоко, Ветер?

— Потому что это правда, Гленн. Правда никогда не бывает доброй.

— Выходит, власть…

Я не успеваю договорить. Дверь в комнату с грохотом распахивается. На пороге появляется Беатрис.

— Силы небесные, — только и успевает произнести Ветер.

Матушка облачена в огненно-алое (это в траур-то) платье. Седые волосы выбились из прически и победно торчат во все стороны. Ее сильно качает. Удивительно, как она умудряется держаться на ногах.

— Мальчики, — провозглашает она, — выпьем за упокой души Ее Величества!

От ее смеха трясутся стены и дрожат стекла. Внезапно она перестает смеяться и останавливает взгляд на Ветре. На ее лице читается мучительное усилие сосредоточиться.

— Ты кто?

— Я твой лучший сон, Беатрис, — тихо отвечает Ветер, — позови меня.

— Не смей, — шиплю я, но он делает мне знак замолчать, и я неожиданно повинуюсь.

Она сладострастно облизывает губы.

— Как тебя позвать, красавчик?

— Ступай к себе, ложись в постель и закрой глаза. Скажи «приди ко мне» и подожди немного. Я скоро буду.

Она послушно кивает и уходит на заплетающихся ногах.

— Ты собираешься ее убить? — я поражаюсь, как хладнокровно звучит мой голос.

— Вот еще. Во-первых, этим я оказал бы тебе огромную услугу, а я, как известно, услуг не оказываю. Во-вторых, я никогда не вмешиваюсь не в свое дело. А она — твое дело, Гленн, только твое.

— Ты имеешь в виду, что это я должен ее убить?

— О Гленн! Как ты можешь говорить столь чудовищные вещи? Грешно думать об этом! Всему свое время, знаешь ли.

— Зачем ты сказал, что придешь?

— Надеюсь, она ляжет и заснет. Завтра ничего не вспомнит. А если не заснет, у нас будет время убраться отсюда подобру-поздорову. Я тебе не нянька, но вся эта свора разгоряченных мужиков, не найдя маменьку, скоро примется за тебя, и я не хочу на это смотреть. Так что лучше нам исчезнуть сейчас и подождать, пока они протрезвеют.

Ветер раздвигает портьеры и смотрит на улицу.

— Скоро снег пойдет. Жаль. Не люблю снег.

Он поворачивается.

— Гленн, ты осознаешь, что это не просто пьянство и ненасытная похоть? Ты понимаешь, что она на самом деле безумна?

— Понимаю. Но что я могу сделать? Она моя мать.

— Ты все еще любишь ее?

— Нет, — я качаю головой, — не думаю, что вообще любил ее когда-нибудь. Но убить ее я не готов.

— Я не призываю тебя к этому. Сможешь ли ты выстоять, если безумие доведет ее до настоящей катастрофы, а меня не будет рядом?

— Тебе известно, что произойдет. Какой смысл спрашивать?

— В любой истории есть несколько параллельных сюжетов. Я предвижу один, но не могу гарантировать, что он единственный. В закоулках настоящего безумия даже демон может заблудиться.

— Я не знаю, удастся ли мне справиться в случае катастрофы. Но могу пообещать, что изо всех сил постараюсь не сойти с ума вместе с ней.

— И на том спасибо.

Он бросает мне плащ.

— Пора.

— Куда поедем?

— В одно чудесное место. Там тебе всегда рады.

— В кабак, что ли?

— То ли ты испорчен донельзя, то ли действительно думаешь, что только в кабаке тебе и рады. Ты беспокоишь меня, дорогой.

— Не в кабак? Тогда куда?

— Увидишь. Через дверь не советую, по коридору рыщут звери. Давай через окно.

— Мы разобьемся!

— Не разобьемся. Только ноги переломаем. Ну же, Альгер, смелее. Руку!

Секунду мы стоим на подоконнике, взявшись за руки. Далеко внизу я различаю каменные плиты. Довериться демону? Мне больше некому верить, кроме него. Я делаю шаг в пустоту.

#

И мягко приземляюсь на ноги.

— Полетали и хватит. Дальше отправимся более привычным способом, — Ветер щелчком сбивает с рукава первую снежинку, — началось, я так и знал.

— Мог бы ты полетать со мной?

— Зачем?

— Мне кажется, это чудесно.

— Недоступное вечно кажется привлекательным. Вот ты, Гленн, в детстве мечтал научиться ездить верхом?

— Мне даже по ночам снилось, что я несусь на лошади до самого Рьяна.

— А в итоге? Что ты почувствовал, когда впервые на нее забрался? Только честно!

— Она оказалась ужасно высокой. Хотелось закричать: «Снимите меня отсюда!».

— Ты этого не сделал.

— Конечно, не сделал, но потом еще месяц привыкал. А когда она впервые перешла на рысь, я думал, что грохнусь на землю и костей не соберу.

— Видишь… Летать сложнее, чем ездить верхом. Намного выше.

— Но я же научился!

— Ты научился держаться в седле. Увы, летать самостоятельно тебе не дано, а таскать тебя на себе мне недосуг. Посему — нечего привыкать.

— Скряга.

— Еще одно слово — и отправишься сам разбираться с маменькиными ухажерами.

— Будем считать, Ветер, что ты меня сильно-сильно напугал, а я сильно-сильно испугался, — я ни на секунду не верю, что он поднимет меня обратно в комнату. Не для того он пришел.

— Дерзкий щенок, — Ветер притворно тяжело вздыхает, — никакого уважения к демонам. Но раз уж мы заговорили о верховой езде… Надеюсь, ты действительно хорошо держишься в седле.

Он тихо свистит. Невдалеке слышится стук копыт. Из серых ноябрьских сумерек и пелены мокрого снега выходят две лошади.

— Какие красивые!

Они прекрасны. Лучше всех, что мне доводилось видеть. Не знаю, с чем сравнить этот белый цвет. Не со снегом — любой снег на их фоне покажется грязным, не с белизной роз… С крыльями ангелов, возможно. Знать бы, как они выглядят, крылья ангелов.

— Ты же говорил, что абсолютно белого не существует.

— Я врал. То есть не совсем врал. Просто не вспомнил о них тогда.

— Где ты их взял?

— Позаимствовал на время у одного короля. Потом верну.

— Король об этом знает?

— Познание умножает скорбь.

Ветер легко поднимается в седло.

— Лет через десять такие лошади станут невероятно популярны в Рьяне. Не помню, кто введет моду на них, имя тебе все равно ничего не скажет. Вся знать будет сходить по ним с ума, цены взлетят до небес. Владеть белой лошадью, это будет как… носить черные алмазы. Они тоже станут признаком хорошего тона. А еще лет через несколько, если доживешь, в чем я не уверен, и у тебя будет белый конь. Инквизитор.

— Почему Инквизитор?

— Потому что злющий и кусачий, как черт. С ним никто не сможет сладить, кроме тебя.

— Я буду жить в Рьяне?

— Дорогой, я не знаю, будешь ли ты жить вообще. Но, на всякий случай, если у тебя вдруг опустятся руки, и ты подумаешь, грешным делом, не послать ли мир к чертям, вспомни о прекрасной белой лошади. Должно помочь. Чем не повод пожить еще немного?

Ветер пускает коня галопом. Мне кажется, я никогда не сумею нагнать его, но вскоре несусь рядом.

— Они никогда не отстают друг от друга, — кричит демон сквозь снег, — чудесная пара. Люди так любить не умеют. Если их разлучить, они погибнут.

— Почему ты думаешь, что люди не умеют любить?

— Умеют, по-своему. Клянутся любить друг друга до гроба, но стоит одному отойти в мир иной, другой тут же находит в себе мужество жить дальше. Откуда силы берутся, ума не приложу?

— А тебе хочется, чтобы все влюбленные, как в сказке, умерли в один день?

— Мне вообще хочется, чтобы все было как в сказке, но люди вечно все портят.

— Твоя любовь к людям делает тебе честь.

Ветер смеется.

— Давай обогнем город. Не хочу видеть эти гнусные рожи. У меня сразу возникает желание сшибать копытами прохожих, как только я туда попадаю.

— Мы не в город?

— Нет, в лес.

«Там-то меня и закопают, — обреченно думаю я, — надо было думать, прежде чем соглашаться ехать».

С каждой минутой становится холоднее. Мы выехали осенью. Меньше чем за час она превратилась в настоящую зиму. Снег усиливается, летит в лицо, забивается в рот, не дает говорить. В спешке я позабыл дома перчатки, и руки немеют от холода. Ледяной ветер рвет плащ и пробирает до костей. Какого черта нам нужно в лесу? Ни одно живое существо в здравом уме не согласится на загородную прогулку по такой погоде. Теплая пивнушка представляется мне сейчас не самым отталкивающим местом в мире.

— Уже недалеко. Потерпи, дорогой, — откликается Ветер на мои мысли.

Я только киваю и ниже наклоняю голову, спасаясь от снега. Дорога, ведущая в лес, становится уже. Ветки то и дело хлещут по лицу. Глаза слезятся от ветра. Я уже почти не различаю спину демона, лошадь которого перешла на шаг и идет передо мной. Конец тебе пришел, Альгер, не иначе.

— Приехали.

Я с трудом разлепляю веки. Лошади остановились на опушке у крепкого невысокого каменного дома, позади которого стеной чернеют ели. В окнах ярко горит свет. Дым, поднимающийся над трубой, обещает тепло камина. Я смотрю на это чудо, как человек, выживший после гибели мира и уже потерявший надежду найти родственную душу.

Ветер, спешившись, протягивает мне руки.

— Давай, Альгер, еще минута, и мы дома.

Я падаю в объятья демона, даже через промерзшую одежду ощущая исходящее от него тепло. Он стряхивает снежинки с моих волос и тянет меня за руку.

— А лошади, Ветер? О них позаботятся?

— Не беспокойся, дорогой. Они найдут дорогу.

Ветер свистит, и лошади беззвучно уносятся прочь. Демон без стука открывает дверь, и мы входим внутрь.

#

— Как же вы замерзли, милорд, — ахает белокурый мальчик, расстегивая на мне плащ и накидывая на плечи пушистый плед.

— Скорее, — командует Ветер, — тащи его к камину и налей вина, пока он не заболел.

— Ты мог бы позаботиться о нем лучше, — с упреком говорит мальчик, усаживая меня в кресло.

— Что делать, малыш, мы торопились. И похолодало быстрее, чем я ожидал. Черти принесли этот снег! Январская метель в ноябре! Где это видано?

Согласно кивая в такт возмущенным возгласам Ветра, мальчик помогает ему раздеться.

В жарко натопленной гостиной пахнет корицей и гвоздикой. Через минуту в моих руках оказывается внушительных размеров глиняная кружка с горячим вином. Я делаю глоток. Теплая волна разливается внутри тела.

— Как хорошо, — у меня вырывается то ли стон, то ли вздох облегчения.

Ветер садится напротив. Мальчик устраивается на большой медвежьей шкуре у его ног. Где-то я уже его видел… Лет восемь-девять, не больше. Узкая талия. Тонкие руки. Густые золотистые волосы крупными кольцами свободно спадают на плечи. Светлые, слишком светлые, почти прозрачные голубые глаза смотрят открыто и дружелюбно. «Раньше он много плакал, и они выцвели». Так вот он какой, «заморыш» Ветра!

— Познакомься с Ангелом, Гленн, — Ветер ласково треплет мальчика по голове и тот прижимается щекой к его коленям.

— Привет, Ангел. У тебя удивительное имя.

— Когда Ветер взял меня к себе, я не знал своего имени, — объясняет мальчик.

— Его называли как угодно, — добавляет Ветер, — чаще «гаденыш», «попрошайка» или «эй, ты». Мне показалось, что это неподходящие имена для столь прелестного юноши. Когда я, наконец, отмыл его, и он приобрел нынешний вид, имя нашлось само собой.

— А еще Ветер научил меня разговаривать.

— Ты не умел говорить?

— Умел, только очень плохо.

— Кто-то отрезал ему кончик языка, — морщится Ветер, — наверное, чтобы казался жалостней и больше зарабатывал. А потом его бросили одного.

— Господи…

— Не переживайте, милорд, — улыбается Ангел, — это было давно. Ветер все исправил.

Он выглядит счастливым. Трудно поверить, что он когда-то просил милостыню, и каждый мог ударить его или бросить дурное слово. Ангел ведет себя свободно и непринужденно, как человек, уверенный в своей безопасности. Видя меня впервые, он с легкостью поддерживает беседу, ничуть не смущаясь.

— Еще вина? — он вскакивает на ноги и наполняет мою кружку, — смотрите, милорд, я положил в него апельсин.

— Ты знаешь, что такое апельсин?

— Конечно. Это такие оранжевые фрукты. Попробуйте, милорд. Мы с Ветром летали в Испанию, они там растут. Прямо на деревьях. Как яблоки, только апельсины мне больше нравятся. Правда, они похожи на солнце?

— Правда, — я ощущаю укол ревности. Значит, с ним Ветер летал, а со мной — нет? За что мальчишке столько чести? Чем он лучше меня?

— Он намного легче, дорогой, — отвечает Ветер, — ты даже не представляешь, насколько.

— По-твоему, я такой жирный, что ты не в силах меня поднять?

— Дело не в весе, Гленн.

— А в чем тогда дело?

— Вы ссоритесь? — Ангел беспокойно вглядывается в наши лица, — я сказал что-то не то?

— Ты тут ни при чем.

— Милорд, — он падает передо мной на колени, — пожалуйста, не сердитесь на Ветра. Он самый добрый в мире!

— Ты что, с ума сошел? — я ошарашен, — встань немедленно!

— Ах, как приятно, когда перед тобой стоят на коленях, — тихо комментирует Ветер.

— Заткнись!

— Не пугайся, милый, — Ветер притягивает Ангела к себе и легонько целует, — Альгеры все таковы. Вспыльчивы, но отходчивы. Сначала мечут гром и молнии, а через минуту, глядишь, все уже улеглось. Сейчас милорд Гленн выпьет, согреется и подобреет. Никто и не собирался ссориться. Кстати, что мы будем есть? Неужели эти бумажки от конфет?

На каминной полке высится гора фантиков.

— Так-так. И когда ты успел?

— Утром. И днем еще чуть-чуть.

— Не многовато?

— Но, Ветер, я умирал от одиночества, а потом, когда жарил куропатку, еще и от голода, и…

— Марш на кухню!

Ангел исчезает мгновенно.

— Все-таки он плут, хоть и ангел, — констатирует Ветер.

— Ты заставляешь его готовить?

— Я не заставляю. Ему важно быть полезным, понимаешь? Я даю ему такую возможность.

— Но работы по дому для одного многовато.

— Ах, дорогой, неужели ты думаешь, что я отправляю его носить воду или колоть дрова? Он не собирает хворост в лесу лютыми зимними ночами, хотя меня невероятно возбуждает вид полураздетого юноши, бредущего под снегом узкой лесной тропинкой. Здесь все делается само собой. Я демон и могу позволить себе роскошь использовать магию для личных надобностей. Если он готовит куропатку, это означает, что ему нужно засунуть в печь уже ощипанную и выпотрошенную птицу, а потом достать ее и украсить фруктами. Труд невелик, а ему приятно заботиться обо мне. Почему нет? Когда мы уезжаем в другие страны, с ним там обращаются, как с принцем крови. Удивительно, насколько быстро он к этому привык.

— Это нечестно, Ветер.

— Что именно, дорогой?

— Ты обещал, что будешь любить только меня.

— Во-первых, я вообще нечестный. Держать слово и отвечать за свои поступки не в моих свойствах. Во-вторых, я обещал тебе любовь на определенных условиях, если помнишь.

— Почему тогда его ты любишь без всяких условий? Этот дом, уютная гостиная с камином, фантики от конфет — все так мило. Абсолютная идиллия. У меня ничего этого нет, Ветер. Я возвращаюсь домой и ощущаю только тоску и безумие, которое лезет из всех щелей и готово поглотить меня. У вас есть место, где все наполнено счастьем. Почему ты создал его для этого мальчишки, а не для меня? Почему вся твоя доброта, сколько бы ее ни было, направлена на него?

Никогда не плакать. Ни за что и никогда. Я поклялся. Я сумею. Ветер перебирается на подлокотник кресла и обнимает меня за плечи. Я пытаюсь отстраниться, но он только сильнее прижимает меня к себе.

— Не думал, что обидел тебя так сильно, дорогой. Прости меня.

— Вовсе я не обижен.

— Еще как. В тебе слишком много боли, Гленн. Со временем она будет только расти. Если ты сможешь нести ее в себе долгие годы, она расцветет и превратится в небывалый цветок. Колючий и необычный, но невыразимо прекрасный. Ты будешь гордиться, что стал его обладателем. Если ноша погребет тебя, боюсь, ты сойдешь с ума, подобно матери.

— Почему ты подарил ему уверенность, что всегда будешь возвращаться? Ему, а не мне?

— У тебя есть цель. Замок. Королевская кровь. Будущее. У него ничего не было, пойми, совсем-совсем ничего.

— С каких пор демоны раздают милости тем, кто в них больше всего нуждается?

— Так случилось. Без всяких причин.

— А этот дом, давно он у тебя?

Ветер встает, мешает угли. Отблески огня вспыхивают и гаснут в его глазах. Вспыхивают и гаснут…

— Совсем скоро, — говорит он после долгого молчания, — ты захочешь вернуться сюда. Тебе необходимо будет попасть хоть куда-нибудь. Не трать силы, дорогой. Ты не найдешь этот дом. Его вообще не будет на земле.

— Ветер, — спрашиваю я, в глубине души не желая услышать ответ, — он вообще есть?

— Конечно, да, Гленн.

— Опять…

В дверях появляется Ангел, гордо несущий огромный поднос, заставленный блюдами с едой. Мы одновременно бросаемся помогать ему.

— Еще секунда, и все это грохнется на пол, — подмигивает Ветер.

— Что вы, милорды, я могу поднять быка! — радостно сообщает мальчишка, с явным облегчением избавляясь от ноши.

— Насчет «поднять» — не знаю. А сожрать целиком точно можешь. С костями и хвостом.

#

Дрова потрескивают в камине. За окном не переставая валит снег.

— А еще, — продолжает Ангел, — мы видели в Испании «Трамонтану» — самое страшное пиратское судно.

— Трамонтану? — название мне ни о чем не говорит, — что такое трамонтана?

— Ветер, навевающий безумие, — поясняет Ангел, — хорошее название для судна.

— Хорошее. И что в нем страшного?

— Само по себе оно не вызывает ужаса, отличный корабль — и только. А вот владелец его, Сирил, настоящее чудовище.

— Очень жесток?

— Говорят, жесток, но это не главное. Он на самом деле — чудовище. В воде он превращается в огромную рыбу с острыми зубами. Он живет глубоко-глубоко в море, куда не проникает солнечный свет.

— Как же он видит в темноте?

— У него на голове есть маленький фонарик, дающий немного голубого света. Но видит он действительно плохо и поэтому ест всех подряд. Открывает пасть и перемалывает зубами все, что движется.

— И как эта рыбина прыгает по палубе «Трамонтаны»?

— Он умеет превращаться в человека.

— Ты бы его видел, — вмешивается Ветер, — хорош, как юный бог. Фигурой и цветом волос он похож на Ангела, но глаза у него черные. Зрачки невероятно широкие, потому что он привык постоянно вглядываться в темноту. А кровь… Боже, какая красота! Я имел честь сцепиться с ним в порту из-за какой-то ерунды. Мы подрались немного, и поскольку видит он неважно, я ухитрился его ранить. Кровь у него ярко голубая и искрится, как снег под луной. Я так засмотрелся, что чуть не пропустил удар. Видит Бог, он мне чуть башку не снес!

— Зачем ему быть пиратом? Мне всегда казалось, что самые тяжелые и ценные сокровища опускаются на дно. Он может достать любое количество золота. К чему ему грабить суда? — удивляюсь я.

— Ради интереса, должно быть. Знаешь, на глубине всегда холодно. Возможно, ему хочется иногда погреться на солнышке. Характер у него не сахар, так что валяться на пляже ему скучно, а разбойничать и убивать — в самый раз, — Ветер протягивает вперед руку, изображая удар шпаги.

— Команда от него стонет, — говорит Ангел, — он их вообще не кормит, мол, ловите рыбу, что поймаете — то ваше. Он не желает понять, что люди устроены иначе, чем морские чудовища.

— Почему же они к нему нанимаются? — я живо представляю себе истощенных матросов, с трудом волочащих ноги по палубе.

— Потому что он никогда не проигрывает. Ему самому золото ни к чему, так что он почти все раздает команде, а себе оставляет пару украшений, которые ему особенно нравятся, — разводит руками Ангел.

— В порту говорят, — смеется Ветер, — иди к Сирилу. Если не подохнешь с голоду — станешь богат.

— Не хотел бы я оказаться на службе у чудовища, — я зябко повожу плечами.

— Правильно. Становись чудовищем сам — и тебе будут служить, — утвердительно кивает демон.

Часы бьют двенадцать. Поздно.

— Мне пора, Ветер.

— Куда?

Я и сам задаюсь вопросом «куда». Возвращаться домой ночью, под снегом, да еще пешком, раз Ветер отпустил коней, кажется сущим безумием. Но вроде меня не…

— Разумеется, приглашали. Ангел приготовит тебе постель. Простыни, благоухающие лавандой… Смотри, смотри, Ангел, сейчас у него лицо станет цвета лаванды, так он ее ненавидит.

— Правда, ненавижу. Моя маменька отчего-то считает запах лаванды признаком особого аристократизма и велит пересыпать ей белье. Вся спальня провоняла. Я сто раз говорил, не надо, но она и слышать не хочет.

— Он любит жасмин, Ангел. Ваниль. В августе — запах дыма. Но дым навевает на Гленна грусть, так что прокуривать белье нынче не надо. И прежде, чем пойдешь, сделай то, о чем я тебя просил.

Ангел кивает. Открывает двери массивного дубового шкафа, встает на цыпочки и достает с верхней полки атласную коробочку.

— Мы не смогли поздравить вас с Днем рождения, милорд, поскольку были в тот момент в Испании, — мальчик опускается на колено, — но, разумеется, не забыли про вас. Ветер говорит, что не должен ничего вам дарить сам (я не понимаю, почему, но у него свои причины), поэтому он поручил мне вручить вам подарок.

— Ветер как-то подарил мне кинжал.

— А потом отнял, — напоминает демон.

— Возьмите, милорд, — Ангел протягивает мне коробочку.

Я открываю крышку. На алом атласе сверкает золотая пентаграмма.

Ветер возникает у меня за спиной и расстегивает цепочку с перстнем Альгеров.

— Хватит таскать его на груди, ты уже не мальчишка. Надень на руку.

Я повинуюсь. Кольцо надежно и удобно обхватывает палец. Не упадет. Не потеряется.

— Я немного уменьшил его, — извиняется Ветер, — твои пальцы всегда будут тоньше, чем у отца. Ангел, помоги мне!

Мальчик вешает золотой пятиугольник мне на шею.

— Пожалуйста, не снимай ее. Никогда, — очень чётко произносит демон, — носи и помни — у тебя есть лучший враг. И персональный Ангел впридачу.

— Спасибо, Ветер.

— Никогда не снимай.

Я желаю Ангелу доброй ночи. Ветер провожает меня в спальню, ждет, пока я лягу, и садится на край постели.

— Тебе понравилось?

— Очень.

Прохладные простыни пахнут жасмином. Когда-то я плел из него венки и играл в богов Олимпа. Мне казалось, лишь боги достойны благоухать цветами. Весь мир расстилается передо мной. Огромный и безопасный. Чувство невероятного покоя охватывает все мое существо.

— Позови меня, Гленн, — мурлычет Ветер, наклоняясь ниже.

Его теплое дыхание касается моего лица.

— Пусть твой мальчик зовет тебя в сон.

— Он уже позвал меня, дорогой. Год назад, когда я признался ему в любви.

— Он мертв?

— Мертв и абсолютно счастлив. Он всегда будет юн и прекрасен, увидит новые страны и никогда не узнает горя. Никто не сможет обидеть его.

— Он знает, что мертв?

— Нет. Не знает.

— Но, Ветер, рано или поздно он задаст тебе вопрос, почему он не растет. Почему все в мире меняется, а он остается прежним.

— Я могу сделать его старше. Видимо старше. Знаешь, Гленн, мертвые всегда таковы, какими мы хотим их видеть. Только от нас зависит, будут они молодыми или не очень, добрыми или злыми, желанными или нет. В нем, кстати, просыпается желание. Меня это радует, поверь.

— Ты спишь с ним?

— Ждал, когда ты спросишь.

— Так да?

— Пока нет, но это неизбежно. Любовь не может быть совершенной без близости. Платоническая любовь — сказка для детей, она отравлена изначально, и яда в ней больше, чем счастья.

— Но ты никогда не пытался соблазнить меня.

— Разве?

Да, на самом деле, пытался. Неявно, без излишней поспешности. Я это знаю. Он это знает. Меняй тему, Гленн, если не хочешь беды.

— Если Ангел умер, почему я вижу его?

Ветер принимает правила игры, словно мы не ходили только что по опасной тонкой грани.

— Потому что он до сих пор существует на земле, и я не собираюсь отпускать его куда бы то ни было. По крайней мере, пока. Он нужен мне самому.

— Это жестоко.

— Жестоко было бы оставить его на паперти умирать от холода и голода. Долго и мучительно. Он позвал меня в ту ночь, когда ты убил Адама. С тех пор мы вместе. Но если ты придешь ко мне, он нам не помешает. Он совершенно ручной. Не знает ревности. Он будет любить нас обоих. Нам будет хорошо втроем.

Я вспоминаю маленькую фигурку мальчика. С какой радостью он бежал навстречу Ветру! Если смерть такова, отчего ее все боятся? Почему я сам так цепляюсь за жизнь?

— Почему, дорогой? — спрашивает Ветер.

— Потому что мне мало любви. Мало вечной молодости и теплого дома. Мало покоя и счастья. Я хочу власти, Ветер. Я хочу Альгерту.

— Я дам тебе Альгерту.

— Ты не сможешь. Ты дашь мне иллюзию власти, не более того. Альгерта состоит из людей. Править ими может только живой человек.

— У тебя нет прав на престол.

— Я знаю, Ветер. Может, все это только глупая фантазия. Но это то, чего я хочу больше всего в жизни.

Он накрывает меня одеялом и целует в щеку.

— Спи, мой дорогой мальчик. Люди всегда получают то, чего больше всего желают. Говорят, правда, что порой цель не оправдывает средства. Что иногда ты получаешь свое слишком поздно. Но все это будет потом. Сейчас спи. Я попрошу звезды спеть тебе колыбельную. Завтра ты проснешься у себя в замке. И помни — никогда не пытайся вернуться сюда.