Приют для твоей души

Мы ещё немного пообщались и засобирались идти по домам. Как хорошо, что нам всем нужно идти в одну сторону! Я заглянул в школьную раздевалку, чтобы забрать свое пальто. Весеннее солнце уже неплохо припекало, даже жарило, поэтому пришлось нести одежду в руках. Мы вышли за ворота школы, пересекли пешеходный переход и направились по тротуару вдоль небольших магазинчиков, кафе и домов. На дорогах шумели автобусы и машины, а фурри меж ними мелькали своим разношерстьем. Воздух был полон запахов пыльцы цветов, немного резины и свежего хлеба. Стаухаунд расцветал!

— Как же лень делать домашку и идти на тренировку! — стонал Роби по дороге домой, завязывая рукава куртки прямо на поясе.

— Мне тоже, почему я не подалась в ПТУ? — поддержала его Мэрри опечаленно. Легкий платок, обвивающий её шею, струился на ветру, а пальто оставалось незастегнутым.

— Ты заслуживаешь лучшего, чем ПТУ, это нам с Арту надо дрожать, ведь могут призвать и к армии, — сказал он с испугом, накинув руку мне на плечо, из-за чего я даже встрепенулся

— Д-да, точно.

Мэрри посмотрела на нас двоих с удивлением:

— А ты, Арту, рождён, чтобы посвятить себя искусству. Да любой преподаватель за твой талант отхватит тебя с руками и ногами!

Я шёл между Мэрри и Роби, поэтому она так же, как и он, накинула руку на моё второе плечо, приободрительно улыбнувшись.

Я смущен.

— Да, ты же пробовал подавать документы после девятого? — Роби вопросительно посмотрел на меня, хотя сам знал ответ на свой вопрос.

На самом деле, я — художник-самоучка и никогда не учился в школах искусств, познавая основные каноны. Я считал это глупым занятием и не хотел творить из-под указки. Рисуя, я отдаюсь полной свободе своих мыслей, своих чувств и переношу их на бумагу. Главное для меня — это сам процесс. Я рисовал не только то, что видел, но и пытался уловить настроение, чувства, работал с душой, легко и свободно, и это затягивало меня целиком. Я готов был отдать всю свою душу собственному искусству и, думая о том, что кто-то попытался бы лишить меня такой своевольности, мне становится не по себе. В том году я подавал документы, чтобы учиться на бюджетной основе, но пролетел, после чего мне предложили платное обучение на том же направлении, но я отказался. Замявшись, я все-таки ответил:

— Д-да, пробовал, но их цены страшнее артблока. Да и к тому же, в том году я не прошел отбор…

— Жестокие нравы! Искусство должно поощряться, а не стоить, как билеты в поднебесную! — нахмурив свои тонкие брови, сказала косуля, встряхнув головой.

— Да, что поделать. Попробую и после десятого класса, — тихо добавил я.

— Мы всегда на твоей стороне, Арт! — улыбаясь, сказал Роби, взявшись свободной рукой на ручку рюкзака.

— Да, у нашего сына будет великое будущее! — добавила Мэрри, и вместе с Роби засмеялась.

Эти двое любили так шутить, обращаясь ко мне, как к ребёнку или брату, но я был не против. От этого мне было и смешно, и немного неловко.

Мы прошли еще немного и остановились на углу улочки, от которого отходило два пешеходных пути.

— Ну, что ж, мне налево. До завтра, ребятки! Пока, Арту, — Мэрри крепко меня обняла, сжав руки, поэтому я просто коснулся щекой её головы.

— Да, до завтра, — ответил я, улыбнувшись.

Они с Роби тоже крепко обнялись, словно лучшие друзья, но тут Мэрри резко вскинула руки на его шею, прижав в себе, и крепко поцеловала в щеку. Лица обоих налились краской. Я хотел отвернуться для приличия или потупить взгляд, но не смог. Мои глаза испытали наслаждение от увиденного.

— До завтра, — как ни в чём не бывало, Мэрри отпустила шею Роби, помахала нам рукой напоследок, развернулась и, весело цокая копытцами, направилась в свою сторону.

Мы продолжали смотреть ей вслед. Потрясающая девушка!

Роби некоторое время стоял в оцепенении, не сводя глаз с её силуэта вдали, потрагивая рукой горячую щеку, пока не спросил:

— Ты тоже это видел?

— Ой, прости, кажется, я замечтался и отвлёкся, что я должен был увидеть? — спросил я, пытаясь изобразить в голосе смешную вопросительную интонацию.

— Наконец-то она оценила мои намеки! Я же знал, что тот поцелуй на новогоднем балу был не просто так! А помнишь день святого Валентина? И тогда она дотронулась носом моей щеки не просто так!

— Роби, это был не поцелуй, ты просто её тогда за шею крепко обнял.

— Да, но я-то расценил это, как нечто иное! — воодушевлено выкрикивал Роби, будто дотянулся до заветной звезды. Они с Мэрри идеально подходили друг другу.

— Завтра я поцелую её в ответ, ведь я ни разу еще не касался её губ… — мечтая, продолжал он.

Тут мне захотелось немного пошутить:

— Это называется хотеть слишком многого, — сказал я, улыбнувшись

— Ты думаешь, у меня не получится? — Роби смог уловить мой шуточный намек. — Тогда завтра сам всё увидишь!

Мы шли в обычном ритме, погружаясь глубже в небольшой спальный район, где были как и многоэтажные дома, так и частные, аккуратно сложенные вплотную вдоль тротуара, как книги на стеллаже. Дойдя до нового разветвления путей, мы оба глянули на загоревшийся зеленый сигнал светофора.

— Ну, тогда до завтра, Арт!

— До завтра.

Мы пожали друг другу руки на прощание, и, свернув, Роби направился через пешеход в сторону своего дома. Его семья жила в квартире, а моя — в большом доме.

С наступлением весны вечера стали немного длиннее. Двигаясь вперед, я то и дело наступал на лежачие сиреневые и синие, но при этом тёплые тени, которые отбрасывали деревья, дорожные знаки и дома. Розовый закат нежно укрывал своим светом весь город, а оранжевое уходящее солнце слепило мне один глаз.

«Каждый рассвет красив по-своему, а каждый закат печален, в зависимости от прожитого дня…» — раздались в моих мыслях знаменитые строки. Город готовился ко сну. Из кармана брюк я вытащил свой телефон, скромный и раскладной, чтобы глянуть на время. Половина пяти вечера. Я посмотрел на ближайший дом, на котором висела табличка «Фруктовая улица, д. 11».

Дойдя до знакомого крыльца, я скинул рюкзак с плеч, держа пальто вместе с ним одной рукой, а другой рукой расстегнул передний карман, чтобы отыскать ключ. Провернув его в скважине, я потянул за ручку и вошел внутрь, закрыв за собой дверь. Дом, милый дом!

Наш дом состоял из одного огромного этажа, на котором умещалась и гостиная, и кухня, и кабинет, и уборная, а что меня поражало больше всего, так это широкая и высокая лестница, соединяющая нижний этаж с входом на чердак. Он достался нам по наследству от моего дяди, который сейчас лежал в больнице. Родители переехали с района бедноты со мной на руках. Мне было тогда чуть больше года, и только у меня одного была своя личная комната, когда родители спали прямо в гостиной. Когда я подрос, а отцу был нужен кабинет, я переехал жить на уютный чердак, до этого доверху забитый хламом, часть из которого я сохранил для себя, как кровать и рабочий стол. Я не жаловался, напротив, все, кто слышал о том, что я имею комнату прямо на чердаке, начинали мне завидовать, и, только повзрослев, я понял, что они были правы. Вид с крыши просто бесподобен!

Я повесил своё пальто на вешалку, положил ключи и телефон на тумбу, над которой висело круглое зеркало, и присел на обувницу, чтобы развязать шнурки кроссовок, после чего ровненько поставил их на место. Пройдя в гостиную, я вдохнул запахи своего дома. Это был запах некой старины. Он напоминал мне аромат немного влажных горящих дров в камине, сухоцветов, книжных страниц или чьей-то теплой шерсти. Я пробежался взглядом по комнате.

Напротив камина, которого украшал прикреплённый телевизор и роскошные чугунные вензеля, стоял широкий диван, а под ним бархатистый и немного колючий ковер. На нём ютились небольшие подушки, старый, потрёпанный жизнью плед, и мамина плюшевая овечка, которую папа подарил ей очень давно. Родители раскладывали его, чтобы превратить в двух, а то и пятиместную кровать. Прямо передо мной стояло крепко сплетенное кресло, на котором лежало махровое одеяло. В нём отец любил сидеть, запивая вечерним чаем только что прочитанные газетные заголовки или свои рукописи, укрыв ноги пледом. Подле него лежали и его любимые домашние тапки, а рядом стоял торшер. За двумя большими окнами, смотрящих на улицу, росли рябины, часто закрывающие своей листвой весь вид, поэтому в комнате часто царил приглушённый интимный мрак, но это добавляло ей особой изюминки. Возле лестницы, вдоль стены, располагался широкий обшарпанный шкаф и дверь в кабинет, где папа обычно погружался в тишину, работая над новой статьей. По профессии он педагог и даже немного философ, а по совместительству фотограф-любитель. Из-за его увлечения у нас очень много фото в рамках, которые просто повсюду: на стенах, на камине, в каждой комнате и в каждом уголке дома. Под лестницей ютились уборная и небольшая ванная комната. Повернув влево, я вошёл в кухню, которая считалась полностью маминым местом. Она обожала готовить и часто баловала «своих любимых мужчин» всякими вкусностями. Мама работала кассиром в небольшом местном супермаркете, и на её плечах держался наш дом. В выходные она целый день мыла, убирала, стирала, готовила и никогда не жаловалась на усталость. Я подошёл к круглому столу, на котором, как обычно, стояли в подставке аккуратно сложенные салфетки и сахарница. Рядом тарелка, сверху прикрытая другой тарелкой, а на ней записка — «Не ходи голодным до ужина». По возможности, мама приходит на обед домой и оставляет мне что-то поесть, а сама с отцом возвращается часов в семь-восемь вечера. Я отложил записку в сторону и поднял верхнюю тарелку. Пельмешки. Жаль, уже давно остывшие.

Я вышел из кухни и, поднявшись по лестнице, направился в свою комнату, еле передвигая уставшие ноги. Старые ступеньки издавали смешной скрипучий звук. Впереди я увидел еще одну тумбу, в которой лежали обычно гигиенические принадлежности или всякая мелочь. В углу стояло еще одно плетёное кресло, как говорится, на всякий случай, а в другом углу — немного коробок, хранящие в себе некоторые старые вещи. Вход в мою комнату отделялся от небольшого пристроя с этими вещами ещё одной, но небольшой лестницей. Я преодолел и её, надавил на ручки небольшой квадратной двери и раскрыл её наверх. Положив руки на пол чердака, я прошел последние ступеньки и оказался в комнате.

Я слышал, многие мечтают о комнате на чердаке ради какого-то уютного и романтического настроения, но для меня она была совершенно обычной. Вдоль сразу двух стен был мой рабочий стол, закрепленный к ним намертво. На нём как обычно царствовал творческий беспорядок. Ластики, ручки, даже стружка от карандашей была не сметена в мусорное ведро. Старый пенал со сломанной молнией, вчерашний конспект по биологии, крошки от маминого печенья. Открытые краски, грязная палитра с такими же заляпанными кистями рядом; вода, которую я забыл вылить, уже покрылась зелено-серой пленкой. Канцелярский ножичек, скомканные неудачные листы, учебники, тетради и даже скотч и носовой платок находили себе место. Стул на колесиках, чья спинка часто использовалась мною, как вешалка, а на полу — старый узорчатый ковер. На стенах висели фотографии и некоторые мои рисунки. Местами обои были порваны или стёрты так, что наружу выступала кирпичная кладка. Два открывающихся окна, сидя у которых я любил наблюдать за городом и небом. Я скинул школьный, немного мятый пиджак на кровать, открыл шкаф, взял с полки свою обычную домашнюю одежду и тоже закинул на кровать. Она и шкаф находились друг напротив друга буквально в метре-полутора, что значительно упрощало мне жизнь. Взяв с перекладины вешалку с рубашками и отправив её к остальным брошенным вещам, я присел на кровать, упёрся локтями о колени и, подперев руками голову, увидел себя в зеркале, которое находилось с внутренней стороны дверки шкафа, который я не закрыл.

— Ну и урод, — сказал я себе в пол голоса.

Длинная волчья морда с тонкой переносицей, глубокие зеленые глаза, волосы цвета смолы и выступающие скулы вместе с втянутыми щеками.

Немного посидев и отдохнув, я решил наконец переодеться. Стянув с шеи галстук и расстегнув рубаху, надел привычную мне измазанную красками футболку и заменил брюки на пижамные штаны с такими длинными штанинами, что мне приходилось каждый раз их подворачивать. Я повесил форму на плечики вешалки, её обратно на перекладину и закрыл шкаф. В животе раздалось предательское урчание.

— Ладно, я съем эти пельмени за мамины старания, — сказал я себе, направившись к лестнице.

Вернувшись на кухню, я взял тарелку с едой и поставил её в микроволновую печь. Включив розетку и установив таймер, я заглянул в деревянный ящичек за хлебом, но не нашёл там, ничего кроме маленькой половины буханки.

«Ну, мне хватит…» — подумал про себя.

Как полагается прифуррным* фурри, ну, или чтобы не влетело от мамы за поцарапанный стол, я взял разделочную доску, вытащил из органайзера нож и отрезал для себя небольшой кусочек корочки. Всегда доедал их за всеми, потому что многие едят в хлебе только мякиш. Раздался сигнал микроволновки. Я вытащил тарелку и, быстро расправившись с едой, вернулся к себе, чтобы начать домашнюю работу по урокам.

«Почему физика такая сложная? Почему завтра контрольная? За что?..»

Подойдя к столу, я отодвинул локтями все вещи в две стороны, как дворники на машинном стекле. «Потом всё уберу,» — подумал про себя. Включил настольную лампу, развернул стул и вытащил из рюкзака всё нужное — злосчастную физику и пенал.

Вот так незаметно прошло целых два часа, пока я и формулы были наедине. Небрежно сложив всё в одну кучу, я встал из-за стола и плюхнулся на кровать мордой в подушку и, немного полежав, обнял её. «Как я соскучился по тебе с самого утра, дорогая!». Я перебрался в более удобную для меня позу и закрыл глаза.