Добро пожаловать в Минакс, господа.

Тимур Монти приехал в город два года назад и, как и всех приезжих, его встретило яркое панно на выходе из аэропорта — «Добро пожаловать в Минакс, господа». Тогда Тимур не придал значения ни названию города, ни его пышному убранству. Молодого фотографа-омегу, который только прибыл из Европейского округа, не особо интересовал бурлеск продажной дамы, гордо щеголявшей именем «Минакс», он прибыл сюда искать вдохновения.

В Европе он уже заработал имя культового уличного фотографа, выворачивающего наизнанку напускной блеск современности и оголяющего истинные уродства — города-призраки, руины, трущобы, смерть, нищету и им подобные. Несколько его фотовыставок вызвали горячие споры в интернете среди молодежи и известных критиков. Он старался заснять реальность. Всегда настоящую, не наштукатуренную, пусть уродливую, но реальность. И его контрасты поражали сознания людей. Четыреста лет мира не смогли создать рай на земле, научить благородству и добродетели — все по-прежнему горели в Аду. Наркотики, алкоголизм, проституция, убийства, мошенничество, долговые ямы, работорговля, аукционы «питомцев»… Каждый, так или иначе, тащил на себе печать пороков. И дело было даже не в достатке, дело было в морали, а точнее — в ее отсутствии.

Глупое человечество пресытилось «миром», вновь уповая на богов войны. Разрушенные континенты, загубленные под водой острова перестали пугать и напоминать людям о цене, которую когда-то заплатила планета. Сейчас воспоминания и города-призраки — не больше, чем страшные сказки на ночь, история, обернувшаяся в пепел, тлен. Человечество снова жаждет перемен, стремительно упиваясь кровью и отравленными миазмами таких городов, как Минакс. Миазмами, которые маскируют «порочность» под «порядочность».

Тимур Монти в свои двадцать шесть лет мог собой гордиться. Про таких говорят: «Он создал себя сам». И это было правдой, ведь для омег до сих пор закрыты многие двери учебных заведений и компаний. Сразу после войны, когда половина человечества была уничтожена другой половиной, а мир подкатился к краю пропасти, омег катастрофически не хватало. Изначально более слабые, лишенные собственных истинных пар, многие умирали следом за своими альфами, и начался полномасштабный демографический кризис. Омег запирали в клиниках и домах для размножения. В те тяжелые годы считалось нормальным родить уже в тринадцать лет, и дальше требовали каждый год по ребенку. Жестокая послевоенная и постапокалиптическая система лишила некогда свободных омег всего. В один миг они превратились в инструмент — бездушный и глупый.

Естественно, что после того, как прошел кризис, омег все равно не спешили выпускать из установленного нового уклада мироздания. Многие так и не получали образования, превращаясь в целиком одомашненного семьянина, полностью зависимого от супруга. Даже сейчас, спустя сотни демонстраций и десятилетия борьбы за элементарное равенство, есть случаи, когда омег притесняют, не хотят брать на более высокий пост или специфическую работу, занижают оценки, и вообще принимают с пренебрежением. Большой бизнес остается закрытым для омег, увы. Но… реальность такова, что слово альфы — закон в последней инстанции, а слову своего истинного альфы вообще противиться практически невозможно. Инстинкты. Никуда они не исчезли, такое впечатление, что даже стали сильнее. Они все так же расправляют плечи каждое утро, чтобы вступить в новый день, ведомые природной жаждой.

Именно поэтому омег, получивших признание, не так много. Тимур — один из таких «уникальных», особенных и упрямых. Он вырос в приюте, где ему пришлось вытерпеть многое: и насмешки, и детскую жестокость, и предвзятое отношение к себе как к омеге.

Но, вероятно, именно там и закалился характер мальчика, которого подбросили под дверь приюта в Леоне. Ему было отроду пять дней. Маленький комочек был в коробке из-под обуви, замотанный в чистую пеленку с короткой запиской, приколотой булавкой к детскому покрывалу: «Тимур Монтессори, 5 мая 2410 года. Прости меня, малыш. Я должен тебя оставить, но это не значит, что я тебя не люблю. Если судьба будет к нам благосклонна, мы еще встретимся». Больше ничего ему родитель не оставил. Но мальчик сохранил пожелтевший с годами клочок бумаги. Это было его единственное сокровище, единственное, чем он по-настоящему дорожил. Верил ли он в грядущую встречу? Определенно, нет. Но осознание того, что он был любим — может, не желанен, но любим, ведь ему дали имя при рождении, а не в приюте — грело его сердце все эти годы.

В приюте он пристрастился к фотографии, и все благодаря учителю-бете, который стал первой любовью юного омеги. Зрелый бета спокойно воспринял порыв души Тимура, он объяснил ему уклад мира так, как видит его сам, и мальчик проникся глубоким уважением и благодарностью за то, что мужчина не воспользовался юношеской наивностью, а помог расставить приоритеты и перенаправить энергию и жажду в другое русло: в новую страсть — фотографию. Именно этот учитель подарил мальчику первый фотоаппарат и подолгу вместе с ним выискивал подходящие ракурсы объектов.

— Смотри на людей через объектив своей камеры, Тимур, — часто повторял ему учитель. — Люди лгут, обманывают и лицемерят, глядя тебе прямо в глаза. Только камера способна заснять то, что каждый старается спрятать или удержать. Смотри на них через призму своей камеры и оставайся объективным.

Так у Тимура появилась страсть куда более сильная, чем жажда ухаживаний альф. Тем более, «розовые мечты» об истинной паре Тимур оставил уже давно, наверное, в то утро, когда очнулся со сломанным носом и множественными гематомами в лазарете приюта, когда выхаркал, наверное, с пол-литра крови, едва дополз до уборной, когда единственным его другом был все тот же учитель. Тимур его впоследствии едва ли не боготворил, ведь этот мужчина оказал ему поддержку второй раз. Бескорыстно, не требуя ничего взамен.

Ему неслабо досталось от молодых альф, пышущих желанием спариваться, а юный омега тринадцати лет не захотел ложиться под старшего парня, который уже давно ну слишком активно навязывался. Сперва альфа пытался ухаживать, потом дразнить, потом угрожать, а потом перешел в наступление — совсем не давал Тимуру прохода, зажимая в каждом углу, даже украл у него первый поцелуй. Но со стороны Тимура не было ни течки, ни симпатии.

Он увлекся фотографией, и именно она его волновала, а не окружающие и пубертатный период. А когда он, тогда еще Монтессори, сказал альфе, что от того разит похотью, и залепил пощечину, когда тот обнаглел настолько, что полез к нему в трусы, альфа жестоко проучил паренька. Его сильно избили, сломали нос, руку и разбили бровь, хорошо, что не изнасиловали, а то вероятно, и не выжил бы Тимур.

Перелом носа оказался со смещением, и перегородка так и не встала на место, а сотрясение мозга в сочетании с такими последствиями и еще каким-то внезапным воспалительным процессом — Тимур толком не вникал в то, что ему говорил врач — привели к потере нюха. Нет, он ощущал запахи, но только словно сквозь толстый слой ваты, легкие, ненавязчивые и не все. После этого он понял, что никогда не найдет свою пару — все будут ему лгать, лицемерить, тянуть к нему свои руки в желании обладать либо просто трахнуться, а он не сможет определить правду и расставить вовремя акценты. Запах ведь ключевая деталь общества. Поэтому, махнув рукой на появившуюся «инвалидность», он полностью посвятил себя самореализации.

Больше старшие дети его не задирали, но и сам виновник, которого Тимур оттолкнул своими словами намеренно, не желая ложиться в его постель, неожиданно пропал из приюта. Тимур не интересовался, что с ним стало, его это не беспокоило. Тем более, что тому альфе скоро исполнялось восемнадцать, а в таком возрасте дети уходят своими дорогами, редко кто изъявляет желание остаться. Того парня звали Рем, а вот фамилия стерлась из воспоминаний. Туда ей и дорога.

В семнадцать лет мальчик поступил в колледж на факультет фотосъемки, где был лучшим студентом, после чего его порекомендовал сам профессор в ВУЗ в Париже, и через два года Тимур Монти — омега сменил фамилию, не желая оставлять себе хотя бы частичку того злосчастного воспоминания — стал стипендиатом Парижской Академии Современной и Художественной Фотосъемки.

Несмотря на признание своего нестандартного мышления и взглядов, он был единственным омегой на курсе среди альф и бет, где его тоже старались всячески поддеть, особенно когда у парня началась течка. До этого, не особо уделявший себе внимание как омеге, Тимур предпочитал выглядеть как бета  — без вычурной модной одежды красоток-омег, отдавая предпочтение стилю «кэжуал». Ведь он без своего обоняния и так во многом походил на бету  — уравновешенный и равнодушный к сексуальным отношениям. Поэтому, словно позабыв о своей природе, он оказался в панике, ощутив с утра волны странного жара, расходящиеся по телу.

В общаге, полной самцов, укрыться было невозможно. Его сосед-бета, едва уловив тонкий шлейф феромонов в воздухе, чуть ли не забаррикадировал дверь, осматривая скорчившегося на кровати омегу. Наверное, если бы не его сосед и практически единственный друг, то быть бы ему изнасилованным бесчисленное количество раз, но именно этот парень спас Тимура от подобной участи. И нет, секса у них никогда не было. Именно после того, как у него, Тимура, началась первая течка, он осознал, что все-таки он омега, он слабее и податливее, и никуда ему от природы не сбежать. Поэтому он стал упорней добиваться признания, раскрывая контрасты современного мира, его язвы и пороки.

Тимур успел посетить Азиатский округ шесть лет назад. Он пробыл там год, снимал последствия ядерных взрывов. Даже четыреста лет не смогли полностью стереть те страшные кадры ядерных точечных ударов с поверхности земли, с ее тела. Оплавленные камни, гигантские кратеры, выжженная до состояния пепла земля, и радиационный фон, уменьшившийся, безусловно, но оставивший о себе напоминание.

В унылом, мрачном месте, среди груды разъеденного временем и радиацией металлолома, не было жизни. Тут даже воздух остановился, предпочитая обходить эту пустошь стороной. А дыхание ее превосходительства Смерти ощущалось во всем — в хрустнувшей веточке под ногами, в оплывшем камне когда-то высоких зданий, в темных пугающих провалах глаз домов, нынче исковерканных чудищ, утыканных металлическими арматурами, обнажившими свои уродливые скелеты, в упавшем неестественного цвета буром листке, расколовшемся асфальте, сорванном пластами, будто кожа с земли. Даже гнетущего ртутного цвета небо отбивалось в сознании масками Смерти. Жизнь, некогда населяющая это место, была осквернена Смертью, Войной, Радиацией.

Именно эти картины тогда еще молодой студент Монти представил в своей дипломной работе, получив-таки высший бал, несмотря на то, что он омега. Хотя это не было легкой победой. Как и прежде, омег не все считали за людей, отводя им место удобных игрушек, украшений и, если хотите, рабов. Но никак не достойных и равных обществу альф, или, на худой конец, бет.

Было, правда, еще кое-то, что он вынес с уничтоженного клочка земли — разговор с представителем умирающей эпохи. Среди того кладбища, коим обернулась вскрывшая вены твердь, разгуливал слепой старик. Его куцая белая бородка и такие же белые глаза приравнивали его к призраку, а худоба и грязного серого цвета одежда только усиливала сходство. Он был неопределенного возраста, сухенький, но все еще «живой», несмотря на изъеденное радиацией существование.

Увидев такое «чудо», Тимур не мог пройти мимо и не заговорить ни как фотограф, ни как человек. Это было поистине «чудо». Он не встречал людей в зонах отчуждения, слишком высокая была уплачена цена в Третьей мировой: миллионы людей, острова и даже континенты — чтобы так просто остаться жить в заведомо мертвом месте.

— Разве вам не страшно тут разгуливать? Мало ли кого породила радиация за эти столетия.

Старик только рассмеялся.

— Глупый мальчик, — Тимур невольно вздрогнул. Голос, который разорвал тишину, поколебал недвижимые пласты воздушных масс, оказался далеко не старческим, молодым, с несколько детским звучанием, и так не подходящим этому странному субъекту. — Бояться надо не монстров, бояться надо людей. Потому что все, что радиация могла породить, она уже породила. И самые страшные из «ее детей» стоят во главе городов, таких как И-дзин, Миюки, Танси… а дальше ты знаешь. Запомни, мальчик: бойся живых, мертвые вреда не причинят.

Старик пошел дальше по узкой улочке, по растрескавшемуся асфальту, ловко огибая препятствия, словно делал это не одну сотню раз. И было что-то естественное, не заставляющее усомниться, что этот человек принадлежит городу-призраку настолько же, насколько «зона» принадлежит ему. Он гармонично вписывался в умерщвленную реальность.

Не сумев отказать себе в удовольствии, Монти вскинул объектив и сделал несколько снимков удаляющегося человека, словно живого напоминания об уходящей в забытье эпохе. Этот снимок стал ключевым в его дипломной работе. И его Тимур любил больше всех.

И вот теперь он уже два года живет в Минаксе, изначально приехав сюда провести свою фотовыставку в известной галерее «Дю Плесси», но так и остался. Он все еще бегает с камерой по округе, выискивая ракурсы фантастической красоты и апокалиптического контраста. Он нашел вдохновение, и за два года оно не успело себя исчерпать.

Минакс неожиданно оказался богат на «шрамы» и «язвы», коими пестрели его окрестности, а «грех» словно въелся в стены и канализации, любезно приоткрывая свои двери ночным визитерам. Тимур «запал» на этот город, но не на его накрашенную искусственную красоту, а на его уродства. Почему гниль Минакса чувствовалась намного отчетливее, чем в том же Танси-сити в Европейском секторе или Миюки в Азиатском? Тимур не знал, но это было так. Он не мог уехать отсюда, словно что-то его тянуло в глубины пафосной жизни, на улицы накрахмаленных воротничков, в трущобы опустившихся людей, во тьму, в тень…

Если бы он знал в самом начале, чем Минакс ему угрожает, то, наверное, подумал бы дважды, прежде чем ехать в «логово угроз».

Тимур снимал двухкомнатную квартиру недалеко от центра Минакса. У него были деньги и на более фешенебельное жилье, но омега совсем не понимал, для чего тратиться, если его устраивало все как есть — одна комната была его спальней-студией, а вторую он переоборудовал в фотолабораторию. Нельзя сказать, что он был неряшлив, он был, как многие творческие личности — «немного не в себе». Но сам он называл это «творческий процесс», убирался который лишь тогда, когда Тимур заканчивал возиться со своими обожаемыми пленками.

Вот и сейчас, заперевшись в лаборатории, он развешивал сушиться снимки, которые предварительно отобрал для публикации одного журнала. Тема — «Уличное искусство». И вот на этих самих улицах Тимур и провел несколько недель, днем и ночью выискивая то, что сумеет его привлечь, зацепить, остановить на себе профессиональный взгляд. И сейчас он довольно рассматривал плоды своих рук.

Спустя несколько часов он сидел на своей кровати, поджав ноги под себя и перебирая уже готовые снимки. Ему нужно было еще раз оценить свою работу, осмотреть критически все аспекты, а может, и переосмыслить изначальную концепцию. Между губами была зажата сигарета, «Темный Макларен», именно те, к которым он пристрастился еще в приюте с легкой руки учителя-беты. Окно было открыто, пропуская в комнату прохладный октябрьский воздух и утаскивая на улицу табачный дым.

Перед ним в очередной раз были разложены четыре снимка. Взгляд ощупывал изображение, оценивал и не мог оторваться от лица, изображенного на фото. Хищный опасный взгляд мужчины, определенно альфы, смотрел прямо в кадр. Эти прожигающие даже сквозь пленку глаза пугали и притягивали одновременно.

Тимур сбил пепел с сигареты в заблаговременно подставленную рядышком пепельницу, подумал, что антураж получился на удивление замечательным — ночь, свет приглушенных, плохо работающих фонарей, облезлый, поеденный временем дом с разбитыми стеклами; пар, поднимающийся от канализационных люков, тупиковая улица с арочным входом, исписанная граффити, лужи под ногами, в которых отражается убогий пейзаж; альфа, в дорогом пальто с поднятым воротником прислонился спиной к изрисованной выщербленной стене. Этому мужчине тут явно не место, он выделяется среди этой готики. Его хищное лицо выдает в нем не прохожего, а властелина ночи, опасность сочится из него, ее видно невооруженным взглядом.

Уголок рта Тимура слегка приподнялся, намечая улыбку. «Потрясающее фото», — подумал омега. Вот он истинный «художник ночи». Тимур даже запечатлел его лицо крупным, насколько было возможно в тех условиях, планом. Что-то показалось Тимуру знакомым в этом строгом опасном лице ночного хищника, но Монти так и не понял что.

Он не снимал людей отдельно, если они и попадали в кадр, то были продолжением или дополнением истории, но никак не ее лицом. Поэтому у Монти была отвратительная память на лица. Он мог вспомнить место съемки, архитектуру, антураж, событие, но не человека, которого там встречал или снимал.

Этот альфа был еще на трех фотографиях, словно преследуя фотографа. Сумерки, красный закат размазал по небу перистые облака, словно кистью; стеклянный небоскреб, наверное, самый высокий в городе, монолитный и блестящий; главная улица, медленно утопающая в свете включающихся фонарей, и, словно в сказке, подсвеченный вечерними огнями и лучами заходящего солнца черный автомобиль премиум-класса, впускающий в свой салон альфу, полы пальто которого подхватил ветер, утягивая за собой не только их, но и длинный, небрежно наброшенный на шею шарф. В кадр попал профиль этого мужчины, и Тимур жадно затянулся, рассматривая его. Похоже на паранойю. Четыре фото с одним и тем же человеком. Разные по своему смыслу, в разной обстановке, но все, как одно — пугающе реалистичные. «Не хотел бы я с таким встретиться в темном переулке», — шутливо подумал Монти. Если бы он только знал…

На следующий день Тимур Монти принес заказанные фотографии в издательство и получил свой гонорар. Его ценили за способность раскрыть суть истории и, безусловно, за имя. Теперь его имя было известно в определенных кругах и приносило ему стабильный доход — права на использование его материалов, его снимков, имени и просто новые заказы.

По дороге домой Тимур купил себе еще пачку сигарет и устало упал на кровать, едва переступив порог своей комнаты. Приближалась течка. Он знал, поэтому поспешно принял таблетки и, поддавшись накопленной усталости, провалился в сон.

У Тимура давно никого не было, ну как давно, да вот уже шесть лет. Да, и отношений, как таковых, у парня тоже ни с кем не было. И дело не в том, что он некрасивый, наоборот, он был довольно высок — 175 сантиметров, стройный, подтянутый, Монти следил за своим телом, регулярно бегая и посещая спортзал; у него были красивые рельефные мышцы, но не перекачанные; продолговатое аккуратное лицо с мягкими омежьими чертами, миндалевидными глазами в обрамлении пушистых ресниц, правильными, в меру полными, губами; длинные стройные ноги и длинные красивые пальцы на руках. Он был привлекательным, даже когда не старался. Небрежно собранные в небольшой хвост черные волосы и простая, не сексуальная и не привлекающая внимания одежда, выделяли его даже тогда, когда он пытался слиться с толпой.

Была в нем странная притягательность для противоположного пола. Но увы, сам омега как-то не питал желания обзаводиться семьей или заводить постоянного любовника. Его единственным партнером стал альфа, добивавшийся его внимания довольно долго, он был редактором одного журнала, в котором публиковались первые работы неизвестного студента Монти. Но даже познав с этим альфой первую близость, дальше дело не пошло. Тимур сделал себе подарок перед отъездом в Азиатский округ — потерял девственность. Конечно, его поступок был эгоистичен, и не подпитан никакими чувствами или эмоциями. Но Тимур не жалел. Он получил то, что хотел — первый опыт и понятие значения слова «секс».

А через год, когда он вернулся обратно, у альфы уже была назначена дата свадьбы — мужчина нашел свою пару. Что ж… Тимур не питал к нему особых чувств и ни на что не надеялся. Тогда он поддался порыву, совершив этот механический процесс только для того, чтобы понять, что из себя представляет близость и почему все к ней стремятся.

Но для парня все прошло обычно, без ярких фейерверков и признаний в любви. Это было…нормально, познавательно, но, увы, для самого Тимура — бесчувственно. Возможно, он просто неправильный омега. Не мечтающий о семье и детях, не стремящийся зависеть от своей пары, жаждущий свободы.

Тимур, наверное, вдоволь натерпелся издевательств в приюте, вынеся оттуда отсутствие нюха, шрам над правой бровью и сломанную руку; поэтому и не хотел останавливаться где-то надолго, врастать корнями, терзаться переживаниями. Ему так было легче — одному. Он как перекати-поле, стремился туда, куда дул ветер. Словно древо без корней, не имел ни постоянного места жительства, ни семьи, ни старых друзей, боясь оставлять где-то свой след надолго.

И пусть каждая течка превращалась в муку, омега был готов платить эту цену, лишь бы его сердце не познало боли, было независимым.

— Господин Вебер? — послышалось в телефонной трубке. Альфа продолжал изучать бумаги за своим рабочим столом, машинально ответив на приветствие оппонента. — Господин Вебер, это Ким из издательства «Фьюжин», хочу узнать, можно ли публиковать ваши фото?

— Что? — не понял вопрос альфа, откладывая бумаги и вопросительно изгибая бровь. В памяти застряло слово «фото», но никаких пресс-конференций или интервью в ближайшие дни у него не было.

— Мы заказывали серию снимков у известного фотографа, так вот… На некоторых есть вы. Я не уверен, имеем ли мы право…

— Ждите. Я скоро буду.

«Известный фотограф»? Бриар Вебер встал из-за стола, его моментально помрачневшее лицо больше не принадлежало уважаемому бизнесмену, сейчас его взгляд выдавал истинную опасную сущность предводителя преступного мира.

Распахнув дверь своего кабинета, он вышел в коридор, а его секретарь бесшумной тенью следовал за ним, ожидая указаний.

Спустя двадцать минут Бриар Вебер в сопровождении своего секретаря и охраны уже поднимался в офис главного редактора издательства «Фьюжин».

— Вот, смотрите. Это серия, которую мы заказывали. Но я заметил, что это не просто мужчина в кадре, а вы. Поэтому и позвонил…

Вебер внимательно рассматривал изображения. Сама серия была подготовлена профессионально, со вкусом, альфа не мог это не оценить. Но огорчало, что какой-то фотограф, к тому же, омега, сумел подобраться к нему настолько близко, что даже сфотографировал.

Ничего особенного в этих фото не было, но сам факт присутствия его, успешного бизнесмена и члена правления округа, в таком не самом «чистом» месте может вызвать вопросы у пронырливых и любопытных журналюг. И пусть город был в его власти, создавать скандал не хотелось, поэтому Вебер попросил повременить несколько дней с печатью фотографий, дождавшись его ответа.

— Бэзил, — обратился Вебер к секретарю, — мне нужно все, что есть на этого фотографа. Надеюсь, он не очередная «ласточка» конкурирующих кланов. «Монти», — повторил альфа, перебирая в памяти информацию.

Он уже сталкивался с одним Монти, и тогда эта встреча окатила мир ушатом холодной воды. Теперь следует удостовериться, что этот фотограф и «старый знакомый» — один человек. Второй ошибки допустить нельзя. Мир все еще помнит, сколько крови невинных впиталось в улицы городов.

Альфа расположился на заднем сидении автомобиля, наслаждаясь своей сигаретой. Покрутив ее между пальцами, он глянул в окно: официальный рабочий день подходил к своему логическому завершению, а дальше… Его ждет одно нерешенное дело в виде полудохлого трупа бывшего сотрудника организации, посмевшего обокрасть картель на несколько миллионов. Пусть этот альфа и был гениальным хакером, но все равно попался. И сегодня истекает установленный Вебером срок для принятия решения. Или «крыса» отдает деньги с процентами, или вся его семья и он сам отправляются на встречу с богами или патологоанатомами.

Бриар криво усмехнулся. Нетерпение применить силу томно расползалось по венам, скручиваясь в животе. О да, этот альфа был жесток. Его не зря боялись подчиненные и опасались партнеры. Он питал странную страсть к издевательствам и насилию, убивая жертв с легкостью и удовольствием. Но для верхушки города Минакс он — лицо сильного бизнес-партнера и его истинную личину знать не должны.

Люди — это пугливое стадо, им легко управлять, главное, найти рычаги воздействия. Подкуп, власть, шантаж, зависимость — вот неполный список того, с чем приходится иметь дело таким, как Вебер. Его двуличная натура держала в своих руках ключи от города, но только на своей половине. Теперь ему захотелось узнать, что же за фотограф подошел к нему так близко, что даже его пресловутая охрана ничего не заметила. Кто этот омега?