Учительница

Наступил апрель, Месяц Таяния Снегов. В небе с юга на север, будоража душу курлыканьем, потянулись журавли. Снег стремительно таял, оставляя грязные островки лишь в низинах. Дороги развезло, и ребят подкидывал в школу Ленни Стэндинг, сын Глории, на своём полноприводном джипе.

А Люк Стоун вообще верхом добирался до школы, чёртом вертясь под восхищёнными взорами девиц на пегом тощем жеребце, которого он называл Акичита, Воин.

Дэйв Хоук, как ни странно, больше не попадался мне на глаза, хотя всегда, будучи в городке, я настороженно искала взглядом его высокую фигуру и угрюмое замкнутое лицо.

А в школе появился психолог из Бюро по делам индейцев.

Соглядатай, как решили все.

Дети его избегали, а когда не удавалось, изводили как могли. О, они это умели, да ещё как!

— Айзек Мошьер, — представился он мне при первой встрече. Молодой, немногим старше меня, длинные пальцы теребили роговую оправу очков. Похоже, у психолога тоже были проблемы. — Мне... я...

Ну вот! Я словно увидела себя в зеркале. И тяжело вздохнула. Зрелище было не из приятных.

Айзек Мошьер между тем продолжал:

— Вижу, вам уже удалось установить какие-то контакты, мисс Дайсон. Признаюсь честно, у меня пока ничего не получается. Эти дети...

— А что вас удивляет? — пробормотала я себе под нос. — Вы же васичу.

— Что? — он надел очки и теперь принялся теребить пуговицу своего костюма. — Извините, я хотел узнать, каким образом вы смогли установить с ними такой контакт.

На языке у меня завертелось любимое Люком «иди ты в задницу»... Уоштело, я смогла! Горы истерзанных бумажных платков... старый чемодан, на дно которого я то и дело начинала лихорадочно швырять свои вещи... бесконечные часы в стенах школы, когда после своих занятий я торчала на других, чтобы дать детям к себе привыкнуть... насмешливые взгляды... косые взгляды... презрительные взгляды... безразличные взгляды... непроницаемые взгляды...

Да ещё и Дэйв Хоук!

Что этот психолог хотел от меня услышать? Что такое отношение к себе я считала заслуженным? Да, считала. Меня и этих детей разделяла каменная стена, возведённая век назад — не мной.

Один кирпич в этой стене наконец раскрошился... когда? Наверно, когда, отчаявшись пробудить в отчужденных детских глазах хоть капельку интереса, я захлопнула учебник и решительно произнесла:

— Давайте лучше я поучусь у вас. Я хочу знать язык лакота. Вы научите меня?

И повисло молчание, а потом по смуглому лицу Мэри Гудлак, сидевшей за первым столом, тенью проскользнула улыбка:

— Вам нипочём не научиться, мисс!

— Я способная! — горячо заверила я... и тут они вразнобой засмеялись.

«Уоуапи» — книга.

«Ханхени» — ночь.

«Хола!» — приветствие.

«Агиапи» — хлеб...

Почему-то мне не хотелось рассказывать обо всём Айзеку Мошьеру. Он должен был сам до этого додуматься. А сейчас он был «твинки» — чужак из города. Из Бюро, чьи полицейские беспощадно избивали родителей и старших братьев этих детей за малейшую попытку возмущения — например, тем, что цены в магазинах тут, в резервации, были вдвое выше, чем вне её. Или тем, что в этих же магазинах, с благословения того же Бюро, втихомолку приторговывали спиртным. Или тем, что «беложопые придурки» из города приезжали на своих крутых тачках в резервацию, чтобы развлечься, избивая индейских парней — впятером на одного. Или насилуя симпатичных «скво», индейских девчонок.

— Мисс Дайсон! — тонкое бледное лицо Мошьера заметно напряглось. — Почему вы так смотрите на меня? Боже мой, вы же смотрите, как все они тут...

Я молча повела плечом. Как все они тут.

— Мисс Дайсон...

— Простите, сэр. — Я поднялась с места. — Бюро платит вам за работу... работайте. Или не работайте. Извините, мне некогда болтать.

Когда я невольно оглянулась, он стоял, ссутулившись и глядя в окно.

— Мотали бы вы отсюда нахрен, мистер, — хмуро пробормотала я, захлопывая дверь и сталкиваясь нос к носу с Люком Стоуном, который наверняка всё слышал, потому что в его узких глазах прыгали бесенята. Я вылетела на крыльцо, провожаемая его тихим одобрительным смешком.

Люк Стоун одобрял меня, уоштело!

А вот Кларки теперь едва-едва кивали мне при встрече. Я прямо-таки оскорбила их, перебравшись в «грязную лачугу грязных индейцев».

А я никогда не видела людей добрее и мудрее, чем Луиза и Патрик Рейнберды, в дом к которым меня поселила Глория Стэндинг. Они были совсем старыми, эти люди. Глория сказала мне, что Патрик ребёнком пережил бойню при Вундед-Ни 1890 года, когда восемьдесят пять лет назад отряд кавалеристов целиком вырезал селение лакота, никого не пощадив.

Я позвала Патрика в свой класс, чтобы дать детям возможность услышать его. Дать им живой урок американской истории.

Патрик пришёл — в своём лучшем чёрном костюме со слежавшимися складками на рукавах. Но когда он заговорил о том, что случилось тогда в Вундед-Ни, он больше не был дряхлым стариком с трясущимися руками, напялившим на себя одежду белых. Он снова стал мальчишкой, спрятавшимся от пуль кавалеристов-васичу за трупом лошади, семилетним мальчишкой, прижавшимся к обледенелой земле, которая жадно впитывала его кровь.

— Они убивали нас, как бизонов, — сдавленно произнёс он в наполненном тишиной до краёв классе. — Они убивали и убивали, и я оглох от выстрелов... я лежал, прильнув к земле, и молил Вакан Танку только о том, чтобы это безумие поскорее закончилось — моей смертью. Но Вакан Танка не позволил мне умереть тогда, не позволил и замёрзнуть потом. Один из солдат нашёл меня, завернул в свой плащ и принёс к миссионерам, пока другие солдаты стаскивали в ямы тела убитых. Его звали Патрик. Так я получил имя васичу.

Он наконец улыбнулся, и морщины на его лице, похожие на складки древесной коры, стали ещё глубже.

А я замерла в оцепенении, так же как и дети за своими столами. Но они уже знали то, о чём рассказал Патрик Рейнберд. Знали всё о грохоте выстрелов, о впитавшейся в землю крови, о глубоких ямах свежих могил.

Потому что эта война шла здесь до сих пор, и индейцы были на ней военнопленными.

А я была на их стороне.

…Дряхлый пикап Рейнбердов упорно не желал заводиться. Пока я возилась с ним на автостоянке возле универсама в Мендерсоне, начало смеркаться. Даже в апреле здесь темнело рано.

Представив себе, как пикап заглохнет в темноте где-нибудь на развилке разбитых дорог, я невольно замычала от досады. Когда в конце прошлого месяца обнаружилось, что Патрик Рейнберд не собирается брать с меня деньги за комнату — ни чеком, ни наличными, — я впала в панику и притащила к нему Глорию Стэндинг, чтобы та помогла вразумить старика. Глория, чуть заметно улыбаясь, посоветовала мне в таком случае самой покупать в городе продукты и всё, что нужно для дома. Это решение немного облегчило мою совесть, и теперь я регулярно совершала рейды по магазинам, подозревая, что старики вообще никогда не видели многого из того, что я им покупала. Так что всё уладилось к общему удовлетворению. Вот только пикап никуда не годился.

Машина в очередной раз истошно взвыла мотором и, дёрнувшись, так же в очередной раз смолкла. Я в отчаянии распахнула дверцу, ища взглядом хоть кого-нибудь, кто сможет мне помочь.

Что ж, я нашла.

Дэйв Хоук стоял совсем рядом. С обычной усмешкой на хмуром лице.

Я застыла, всё ещё наполовину высунувшись из кабины и не зная, что предпринять — то ли выскочить и броситься прочь, то ли действительно попросить его помочь. Его?!

Пока я судорожно соображала, что же мне делать, Дэйв, не торопясь, выбросил окурок и подошёл к пикапу. Одним движением руки переместил меня на соседнее сиденье и, по-хозяйски усевшись за руль, захлопнул дверцу.

— Спасибо... пила майа... — как дура, пролепетала я пересохшими губами, и он глянул на меня с вызывающим прищуром.

Вытряхнув из помятой пачки новую сигарету, Дэйв сунул её в рот, чиркнул зажигалкой и, длинно затянувшись, уверенно тронул машину с места, враз набрав скорость. Меня швырнуло куда-то вбок, вдавливая в сиденье, ушибленный локоть заныл, и я невольно охнула, пытаясь приладить ремень трясущимися пальцами.

Дэйв вновь покосился на меня, и от его усмешки я похолодела. Он вновь прибавил скорости на выезде из города, и грязь брызнула из-под колёс, когда пикап свернул с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую в центр резервации. Очень быстро темнело. Я попыталась сесть прямо, изо всех сил сдерживая дрожь. В конце концов, ничего страшного не происходило, Дэйв, возможно, просто довезет меня до Рейнбердов... возможно?

Теперь меня бросило в жар.

Дэйв курил, не глядя больше на меня, небрежно положив одну руку на руль. Эта смуглая рука была вся в порезах и ссадинах, и я совершенно некстати вспомнила, как Люк рассказывал — Дэйв, мол, зарабатывает, угоняя скот. И ещё я так же неожиданно подумала, что эти ссадины некому ни промыть, ни перевязать.

Он затормозил так внезапно, что я, наверно, врезалась бы лбом в ветровое стекло, не придержи он меня за плечо — небрежно, как куклу. Я больно прикусила язык, во рту стало солоно, и слёзы сами подкатили к горлу. Совсем рядом я видела его резкое темное лицо, сузившиеся глаза-угли.

Неожиданно он дернул за удерживавший меня ремень, больно сжав мне грудь твердой ладонью, и я отпрянула, подавляя крик. Он почти беззвучно хохотнул, не спуская с меня жёсткого взгляда:

— Не дёргайся. Хуже будет, дурёха.

Я оцепенела, глядя на него остановившимся взглядом.

«Это происходит не со мной. Господи, не может быть, чтобы со мной... Мамочка...» — бессвязно заметались мысли в моей гудящей, враз очугуневшей голове.

— Не знаю, кому ты там даёшь: Кларку, Бирсу или ещё кому... но сейчас ты дашь мне. Иди сюда!

Оглохнув от ударов сердца, я беспомощно заскребла рукой по двери, пытаясь распахнуть её и вывалиться наружу. Его стальные пальцы сдавили мне плечо, бешеные глаза впились в мои, и меня замутило от ужаса. Я задёргалась, пытаясь вырваться, убежать... Куда?

Дэйв сгрёб меня, как цыплёнка, я закричала, но из пересохшего горла вырвался только слабый придушенный писк. Всё завертелось перед глазами. Распахнув дверцу, он перетащил меня назад, прямо на груду пустых мешков из-под муки — взметнулась пыль, забивая мне рот и нос, — и навалился сверху всем своим худым, но каменно-тяжелым телом. Затрещала одежда, я рванулась из последних сил, отчаянно извиваясь, в ушах зазвенело, бёдра свело судорогой.

Его пальцы жадно шарили по моему телу.

— Говорю, не дёргайся! — прохрипел он, и я задохнулась от пронзительной боли, корчась под его тяжестью. Всё сильнее стискивая мне плечи, он прерывисто дышал, двигаясь внутри моего тела, и мне казалось, что он вот-вот разорвёт меня пополам.

Наконец эта пытка закончилась. Он вздрогнул, скрипнув зубами, и спустя целую вечность медленно разжал пальцы. Раздавленная, полузадохнувшаяся, я зажмурилась, давясь сухими лающими рыданиями. Приподнявшись на локте, он смотрел на меня — я чувствовала этот взгляд даже сквозь сжатые веки.

— Так ты целка, что ли? — изумлённо протянул он.

Я не собиралась ему отвечать, и тогда его ладонь снова больно сжала мне подбородок. Я с усилием раскрыла глаза, наткнувшись на его испытующий взгляд, как вдруг яркая вспышка осветила кузов пикапа.

— Эй, там! Ни с места! — прогремел повелительный окрик. — Полиция!

Придушенно выматерившись, Дэйв мгновенно распрямился и легко, как кошка, метнулся прочь.

— Стой! Ах, ты...

Ругательство. Какая-то возня.

Я зарылась лицом в пыльные мешки, судорожно натягивая на себя разодранную одежду. Всё внутри отзывалось резкой болью на каждое движение, бёдра были залиты чем-то липким. Кутаясь в проклятые мешки, я ухватилась за чью-то протянутую руку, отворачиваясь от слепящего луча фонаря, и выпрямилась на подкашивавшихся ногах.