Ринган

Тот вечер трудного дня запомнился Кевину весьма смутно — вплоть до момента, когда он, раз от раза ныряя под землю и снова поднимаясь наружу, не забрёл в какие-то совершенно неизвестные ему дебри. Серые стены нависших над ним домов, расписанные похабщиной, омерзительно воняющая помойка, ряд крохотных лавчонок с разноцветными иероглифами на вывесках. Он никогда не бывал в подобных местах. Даже до Джеймса.

Надо было побыстрее уносить отсюда ноги. Но он увидел грязного кота со слипшейся шерстью, потом ещё одного и промедлил, подумав о том, как дико выглядел бы в подобном месте Бенджи.

— Эй, пидор! Ты что тут делаешь? — раздался оклик позади него, и Кевин сделал ещё одну ошибку — невольно обернулся.

— Гляди, отзывается, значит, и вправду пидор, — прозвучал второй голос. И общий хохот.

Их было трое — парней, вынырнувших откуда-то из темноты, из-за мусорных баков, и медленно подступавших к нему. Разумеется, они видели перед собой лёгкую добычу: явно не местного, заблудившегося и дорого прикинутого сопляка. Но они не знали, что Кевин сегодня уже вдосталь хлебнул всякого дерьма и больше хлебать его не собирался. Пусть убьют, так будет честнее.

Не дав своим потенциальным палачам произнести больше ни слова, он с диким хриплым воплем, сделавшим бы честь любому коту, схватил валявшуюся у помойки доску с торчавшими из неё гвоздями и принялся охаживать ошалевших и прикрывающих головы руками парней. Те поспешно кинулись туда, откуда вышли. Кевин так и остался стоять с доской наперевес, чувствуя какое-то странное отчаянное ликование.

— Кыса, — опять прозвучало из-за баков. — Ты что, охуел? Мы же тебя не трогали. А ты мне куртку порвал, меня бабка прибьёт нахер.

— А, ну да, старуха Бет — она может, — подхватил второй.

— А мне башку чуть не проломил, — пожаловался третий.

Хоть и с каким-то неописуемым акцентом, они разговаривали как нормальные люди, обдолбышами не казались, и Кевин наконец опустил руки, опершись на своё оружие, как Геракл на дубину, только что прикончившую Немейского льва.

— Кыса, — упорно продолжал первый голос, — ты чего тут вообще делаешь?

Кевин подумал и ответил прямо:

— Мне некуда идти.

Он, конечно, знал, куда именно должен был пойти без гроша в кармане. В пафосную «Золотую утку» его бы, конечно, не пустили, но в любой клуб более низкого пошиба, где были знакомые охранники, в долг — запросто. Так же запросто он подцепил бы там кого захотел и стал бы тем, кем его и считал Джеймс.

И ещё он чётко осознал, что во всём этом огромном городе нет ни одного человека, к которому он мог бы попроситься на ночлег. Он не сдружился ни с одним из сокурсников в колледже, был слишком занят блестящими перспективами своей половой жизни, будь она неладна, и бывал на занятиях постольку-поскольку. И вся база телефонных номеров осталась в погибшем мобильнике. Может, и к лучшему. Его продолжало воротить от одной мысли о сексе. О том, что он делал и говорил. О том, кем он вообще был.

«Отлично сосёт и подмахивает…» Господи! Вот всё, что мог сказать о нём Джеймс, провались он.

Парни тем временем вылезли на свет божий, помаргивая и почёсываясь. Они вовсе не были на одно лицо, как показалось ему сначала с перепугу. Заговоривший первым, обладатель низкого хрипловатого голоса, был лопоух, смугляв и широкоплеч. Это у него, догадался Кевин, имелась свирепая бабка. Второй, чуть пониже ростом, более щуплый, был конопат и курнос, его наголо бритый череп украшали татуировки, а куртку — псевдозолотые цепи и цепочки. Третий же, самый мелкий, узкоглазый, был как минимум на четверть азиатом, скорее всего китайцем, учитывая иероглифы на окружавших лавчонках. Странным было то, что парни явно принадлежали к разным слоям здешнего общества, но тусили вместе. Кевин хоть и понаслышке, но знал, что таковые слои в принципе не смешиваются, как вода и масло.

— Кыса, — в очередной раз позвал первый, — какие проблемы?

И тут Кевин начал хохотать. Он стоял, раскачиваясь и уперевшись локтями в свою боевую доску. Какие у него, мать их, проблемы? Он ещё утром нежился на простынях от Валери Сакса, и его единственной проблемой было — в чём ему пойти на вечеринку. А сейчас он стоит перед тремя обитателями гетто, размахивая доской с гвоздями!

— А то пошли с нами, — неуверенно предложил второй. — Вон к его бабке, — он ткнул пальцем в плечо высокого. — Она тут всем помогает. Советует, в смысле. И тебе поможет.

Кевин снова надрывно хохотнул. Час от часу не легче. Бабка!

— Вы это, — честно предупредил он, — не спешите особо. Я ведь и в самом деле пидор.

Трое переглянулись.

— Кыса, — невозмутимо сообщил высокий, — чтоб ты был в курсе: мы по здешним меркам как бы неформат.

* * *

Его, чернявого и лопоухого, звали Майки, среднего — Вик, а самого мелкого — Ван.

— Мы за равноправие, — солидно объяснил Кевину Майки, пока они ныряли в одну подворотню за другой, настороженно озираясь в чужих дворах. Вокруг были самые настоящие трущобы. — И за справедливость.

— За это всё и получаем пиздюлей, — подхватил Вик.

— Но по-другому не выходит, — вздохнул Ван, почесав поцарапанную макушку. — И по-другому всяко хуже.

— У нас две трети пацанов на квартале или сторчались, или сидят, — пожал плечами Майки. — Это точно хуже. Пускай думают, что мы психи. Они и думают. Всё, пришли.

По громыхающей железом наружной лестнице они гуськом поднялись до третьего этажа.

Кевин глянул по сторонам. Тут дул свежий ветерок, уносящий вонь горелых баков и зассанных подворотен куда-то ввысь к звёздам, едва различимым сквозь городской смог.

Майки брякнул ключами, открывая оконную створку, и все они один за одним полезли прямо в окно.

— Ба, я вернулся, — бодро провозгласил он. — Позырь, кого я привёл.

Он щёлкнул выключателем, и свет одинокой лампочки без абажура озарил настоящую подростковую берлогу, ужас любой матери (Кевин судил по своей): стены вместо обоев оклеены постерами музыкантов, с потолка свисают старые диски, в углу — боксёрская груша с торчащими из неё клоками синтепона, на которую тут же налетел Ван и принялся энергично молотить. На всех поверхностях — пустые банки из-под спрайта и колы, коробки из-под китайской еды и пиццы.

— Кого, кого, дружков своих, оболтусов, кого ты ещё приведёшь, — раздался ворчливый старческий голос и непонятные звуки, вроде как скрип или скрежет, заглушаемые шлепками кулаков Вана по многострадальной груше.

— Не-е, — засмеялся Майки, — этот приличный, посмотри, какая цаца.

— Меня Кевин зовут, — нахохлился тот. — И я не цаца.

— Ладно, Кыса, — покладисто согласился Майки, хлопнув его по плечу, и тут Кевин промолчал: на Кысу он был почему-то согласен.

Вик тем временем за шкирку оттащил Вана от груши, и все замерли в торжественном ожидании. Кевин даже дыхание затаил, когда непонятный скрип приблизился.

Дверь, тоже щедро заклеенная разномастными плакатами, распахнулась. И в комнату въехала инвалидная коляска, в которой очень прямо восседала темнокожая старуха, показавшаяся Кевину невообразимо древней. С её шеи, вытянутой вперёд, свисала кожа, как у черепахи. Совершенно белые волосы были собраны в пучок на затылке, чёрные внимательные глаза казались огромными за толстыми стёклами круглых очков, а острые колени прикрывал клетчатый плед.

— Это моя Ба, — гордо провозгласил Майки. — То есть миссис Бет Форман. Она у нас весь квартал держит, — он почтительно хихикнул.

— Ерунду не городи, — спокойно осадила его старуха своим скрипучим голосом. — Никого я не держу. Будущее предсказываю, лечу, ворожу потихоньку.

— Вуду? — так и ахнул Кевин.

Старуха рассмеялась:

— Где ты набрался таких глупостей, красавчик белявый? Из шоу по телевизору? Он и правда чужой, — обратилась она к внуку.

— А я что говорю, — повёл тот плечом. — Ба, а есть что пожрать?

Старуха обвела острым взором комнату, заваленную мусором.

— Приберись-ка тут, свинёнок, и принеси из кухни рагу с тушёным цыплёнком.

При последних словах в животе у Кевина позорно забурчало, и старуха вновь рассмеялась дребезжащим смехом, обнажив совершенно беззубые дёсны.

— Вижу я, давненько ты не ел, красавчик, — вздохнула она и показала на продавленный диван, с которого Майки проворно смёл коробки из-под пиццы, притащив в комнату большой мусорный пакет. — Присядь-ка. Дай на тебя посмотреть. Потом ты мне расскажешь, чего у тебя стряслось-то, а я уже расскажу, чего тебе делать дальше.

А что на него смотреть, Кевин и так прекрасно знал, кого они перед собою видят: перепуганного храбрящегося мажора, тощего, белобрысого, голубоглазого, с крашеной розовыми «перьями» чёлкой, с девчачьей смазливой мордашкой, предназначенного, чтобы нравиться мужикам. Кевин в очередной раз вспомнил, что сказал о нём Джеймс, и его снова замутило. Выворачивать это дерьмо перед совершенно посторонними людьми? Да нипочём! Но одновременно ему вдруг захотелось именно этого — вывернуться перед ними наизнанку и послушать, что они скажут.

Но сперва — пресловутый цыплёнок с бобами, рисом и луком шалот! Они вчетвером умяли целую кастрюлю, которую Майки притащил в комнату вместе с мисками и поставил на низенький раскладной столик. Старая Бет в пиршестве участия не принимала, восседала на своём инвалидном кресле, будто на троне, и что-то бормотала себе под нос — что именно, Кевин не мог разобрать.

Вуду? Пусть даже и вуду. Старуха была точь-в-точь как Пифия из только что вышедшей «Матрицы», значит, хорошая.

Когда все наелись и Майки деликатно отодвинул столик к окну со словами: «Да я потом уберу, Ба, слово пацана», старуха прямо посмотрела на Кевина и велела:

— Рассказывай.

И Кевин не посмел ослушаться. Правда, рассказывал он, не глядя на старуху и притихших парней, а только на свои руки, сцепленные на коленях. Про то, как умер отец, а мать снова вышла замуж, когда Кевину было семь, и они переехали в Девоншир, где она через пять лет родила близнецов-братишек, а Кевин подрос, и начались скандалы из-за его накрашенных глаз, «Нирваны» и тёрок в школе. А тёрок было предостаточно, отчего мать и отчим приходили в ужас и требовали, чтобы он вёл себя как все нормальные люди.

— Понимаете, я очень рано узнал, кто я есть, — пояснил он, взглянув морщинистое тёмное лицо старухи. Да, она понимала, каким бы странным это ни казалось. На парней он взглянуть побоялся. Всё-таки эти пидорские страдашки были не для них.

Он рассказал, как полтора года назад, после выпускного, поступил в лондонскую школу искусств — даже со стипендией! — и с невероятным облегчением свалил из дома. Он намеревался подрабатывать официантом или разносчиком пиццы, но, попав в Лондон, очень быстро понял, что с его внешними данными и наклонностями всегда может получить столько бокалов выпивки в любом из клубов соответствующего толка, сколько захочет. И не только выпивки.

Бурная личная жизнь, захлестнувшая его, помешала и учёбе, и школу искусств он в конце концов бросил, о чём сейчас горько сожалел.

Но он был переборчив: тех, кто ему не нравился, просто динамил, с тем же, кто нравился, ложился в койку легко, ибо секс ему нравился тоже. До Джеймса у него был всего один постоянный партнёр.

— Стив, — глухо пояснил он, снова быстро взглянув на Бет, но лицо старухи было непроницаемым. — Он узнал, что у него ВИЧ, собрал свои вещи и съехал, только записку мне оставил. Чтобы я пошёл и сдал кровь на анализ. Я сдал, оказалось, что всё чисто. Я его искал, но не нашёл. Он уехал из Лондона, так мне сказали в клубе.

В том же клубе, в «Золотой утке», Кевин встретил Джеймса, владельца компьютерной фирмы средней руки. И вскоре переехал к нему. Джеймс помог Кевину с дальнейшей учёбой в дизайнерском колледже, заплатив за него. Их медовый месяц был великолепен. Но потом начались проблемы, закончившиеся дикой сценой в прихожей.

— Я не знаю, отчего он взъярился, — пробормотал Кевин, умоляюще взглянув на старуху. — Ничего такого я не делал, честно. Нахрена мне, он и так давал мне всё, чего бы я ни захотел. Нормальный был мужик… сперва. — Он криво усмехнулся и признался, снова уставившись на свои руки: — Это я выпёрдывался как мог. Почему-то мне всё время хотелось его доставать. Строить из себя. Ну и довыпёрдывался. Я считал, что он любит меня, а он, когда меня выгонял… — Он сглотнул, но всё равно упрямо закончил: — Предложил меня своему партнёру по бизнесу. Сраному Бернарду. И тот катил за мной на своей тачке до подзёмки. Я удрал, шарашился по улицам, а потом как-то оказался тут. Вот и всё.

Вся его короткая жизнь уместилась в этом рассказе. Кевин и сам понимал, как жалко и даже смешно тот звучал для старухи, которой не меньше сотни лет, наверное, и для пацанов, выросших в трущобе, где их в любой момент могли укокошить, а они ещё толковали о справедливости и равных правах для всех. Какие равные права? Для того же Джеймса и Бернарда каждый из них был не человеком, а помойной крысой, роющейся в объедках. А вот для Нолли… для Нолли, наверное, нет.

Как странно, что он стал о таком задумываться, сидя у этих чужих ему людей на диване-развалюхе.

— Скажи, о чём ты сейчас больше всего жалеешь? — негромко и властно спросила старуха. — Что ты всё потерял? Что тебя несправедливо обвинили? Об этом своём Джеймсе? Или обо всём сразу?

Боже милостивый, кажется, она принимала его страдашки всерьёз!

Кевин минуту подумал, нахмурившись, а потом сознался:

— Я жалею, что не забрал оттуда свои рисунки. И кота. То есть… там остался кот, его звали Бенджи, он был лысый и совершенно чудесный, а Джеймс никогда внимания на него не обращал, он ему был нужен только потому, что он редкой породы, вот и всё.

Выпалив это, он снова задумался. Чёрт, так ведь, получается, Джеймс вовсе не был ему нужен.

— Ты, кажись, и сам всё понял, красавчик, — подтвердила старуха. — Дороже всего тебе был кот, а не этот Джеймс, а он взял тебя, потому что ты тоже редкой породы. Не жалей. И не вспоминай о том, что случилось. Знаешь, как говорится? Со мною могут низко поступить, унизить же меня никто не может.

Она протянула высохшую руку и похлопала растерявшегося Кевина по коленке. Её беззубая улыбка была просто милейшей, и Кевин вдруг схватил её за руку и поцеловал.

— Спасибо, мэм, — горячо прошептал он.

Старуха довольно засмеялась:

— В молодости мне, конечно, разные красавчики ручки целовали, да и не только ручки, но эдакого не было уже лет семьдесят, не меньше.

— А Джеймс этот твой просто мудак, — резко бросил Майки, сморщив нос. — Козёл, копам поверил, даже слушать тебя не стал.

— Это не копы были, а служба безопасности, — поправил Кевин, очень удивлённый тем, что его рассказ был принят этими парнями близко к сердцу.

— Один хер, — резюмировал Майки. — Прости, Ба.

— Ничего, — величественно отозвалась старуха и снова остро взглянула на Кевина сквозь очки: — Так, с тем, что было, мы разобрались. Теперь разберёмся с тем, что будет.

— А что будет? — машинально повторил Кевин. Сердце бухнуло у него в груди, проваливаясь вниз.

— Вот я и спрашиваю, — пожала старуха худыми плечами под цветастой просторной кофтой. — Перед тобой много дорог. Ты можешь вернуться к своей семье в Девоншир.

Кевин отрицательно помотал головой.

— Можешь найти себе кого-то ещё и жить за его счёт, тебе это труда не составит.

Он замотал головой ещё пуще и выпалил:

— Нет. Больше никогда.

Старуха хмыкнула, но спорить не стала и закончила:

— Но ты можешь остаться здесь один, зарабатывать на жизнь, продолжить учёбу и чего-то добиться.

— Я… не уверен, что хочу этого здесь и сейчас добиваться, — прямо ответил Кевин. — Мне остобрыдло в Лондоне. Я был здесь полным ублюдком. Потому что дорвался до всего, что мне раньше запрещали.

Это было чистой правдой, он просто её наконец для себя осознал.

— Хорошо, — старуха снова величаво кивнула седой головой. Да, она действительно всё понимала! — Куда бы ты мог и хотел уехать? Есть такое место? Подумай хорошенько. Ведь как раз сейчас ты стоишь на перекрёстке, и я показываю тебе пути… от имени Папы Легбы, властителя перекрёстков, хозяина судеб.

— От имени кого? — оторопел Кевин.

— О-о, Ба говорит как Папа Легба, — восторженно выдохнул Майки и ткнул Кевина кулаком в бок от полноты обуревавших его чувств. — Это крутяк, бро! Это самый сильный дух-лоа!

Кевин в замешательстве откашлялся, уже ничего не соображая. Но добросовестно задумался. Все напряжённо смотрели на него и ждали.

— Я, наверное, могу вот что… — пробормотал он наконец. — Но это даже не смешно.

Старуха в очередной раз кивнула:

— Выкладывай.

Кевин длинно выдохнул и облизал губы:

— Семья моего отца когда-то жила в Шотландии. Мне и двух лет не было, когда мама ему меня отдала. Папе то есть. Она никогда не рассказывала почему. Ну… наверное, она была слишком молода, ей хотелось пожить для себя, короче, я не знаю. И папа увёз меня туда, в Шотландию, там у его деда, то есть у моего прадеда, был дом. Я почти ничего не помню, хотя мы там прожили два года. Мелкий был. Неважно. Потом мы уехали. Папа привёз меня обратно к маме. Он знал, что неизлечимо болен. Рак. В общем… — Кевин снова передохнул и непроизвольно потёр вспотевшие ладони о штаны. — Он умер. А прадед прожил ещё очень долго, он умер только в позапрошлом году, и мне прислали извещение… сообщение, что его дом был завещан отцу, а теперь, значит, мне. И принадлежит мне. Но это где-то у чёрта на рогах, да, — пробубнил он скороговоркой, продолжая чувствовать себя очень глупо, — Так сказал отчим. Он ездил туда, чтобы выяснить, нельзя ли этот дом как-то продать. У них вечно нет денег. Но он вернулся и сказал, что такое никто не купит. Что это груда камней, крытая колотой черепицей, два развалившихся сарая и заросший бурьяном огород. И что мы больше налогов заплатим за сделку. Ну и всё. Мне это, по правде сказать, было неинтересно, я как раз собирался в Лондон, сдавал тесты, подавал документы в разные места и всё такое прочее.

Он выдохся и умолк, чувствуя, что в горле пересохло.

— Точно, ты бы сам мог поехать туда и посмотреть! — возбуждённо выпалил Вик. — Если это твоё наследство!

— Господи… — Кевин даже глаза закрыл. — Но что я там буду делать?! Я даже не помню точно, где это!

— Вспомнишь, — уверенно проронила старуха.

— Да боже мой! У меня ведь нет денег, чтобы туда добраться! — выкликнул Кевин, недоумевая, почему его вдруг перестали понимать, но старуха лишь небрежно отмахнулась:

— Найдутся деньги. Главное — чтобы ты сам для себя решил, надо тебе это или нет. Подумай.

Кевин как-то разом остыл. Что он знал об этом доме в Шотландии и о семье отца вообще? Что помнил? Почти что ничего. Какой-то старик с белыми кустистыми бровями, высоченный и хмурый. Старика он побаивался. Дождь. Много дождя. Холмы. Туман. Холод. И ещё сны…