Пять лет, одна роковая ложь

«Стажировка все еще доступна, Елена. Мы будем рады вас видеть». Голос директора на другом конце провода был теплым. «Но вы понимаете условия? Шесть месяцев, полная изоляция. Никаких контактов с внешним миром».

«Я понимаю», — сказала я. Это было именно то, что мне нужно. Место, где можно исчезнуть.

«Мы все для вас организуем, — пообещал он. — Просто сообщите нам о своих планах на перелет».

«Спасибо», — сказала я, и что-то похожее на надежду пробилось сквозь оцепенение. «Увидимся в Берлине».

Я повесила трубку и поехала прямо домой. В наш дом.

Входная дверь вела в гостиную, наполненную символами нашей совместной жизни. Пара одинаковых кофейных кружек на столешнице. Фотография нас в день свадьбы в рамке на каминной полке, его рука крепко обнимает меня. Кашемировый плед, который он мне купил, наброшен на диван, где мы обнимались и смотрели фильмы.

Волна отвращения захлестнула меня.

Я схватила мусорный мешок на кухне и ураганом пронеслась по дому. Кружки полетели первыми, разбившись на дне мешка. За ними последовала фоторамка, стекло треснуло. Я вырвала все наши фотографии из рамок, разорвала их на мелкие кусочки и выбросила. Плед, его одежда в моем шкафу, дурацкие безделушки, которые он привозил из своих «командировок».

Все отправилось в мешки. Я вытащила их на улицу, очищающий огонь ярости сжигал меня изнутри.

Затем я начала собирать вещи. Свою одежду, книги, архитектурные макеты. Все, что было моим. Я договорилась с транспортной компанией, чтобы они забрали их и доставили в мою старую квартиру, которую я сохранила как студию.

Кирилл не пришел домой в ту ночь.

Он вошел на следующий вечер, выглядя уставшим, но улыбающимся. Он бросил свой портфель и заключил меня в объятия, его руки обвились вокруг меня, как будто ничего не случилось.

«Боже, как я соскучился», — пробормотал он мне в волосы, его губы коснулись моего виска.

Мое тело напряглось. Я чувствовала слабый, сладкий запах духов другой женщины на его рубашке. Все, что я могла представить, — это как он держит того ребенка, целует Кристину Волкову. Тошнота подступила к горлу.

Я вырвалась из его объятий.

Его улыбка исчезла, сменившись беспокойством. «Что случилось, Лена? Ты какая-то холодная».

«Я в порядке», — сказала я ровным голосом.

«Ты не в порядке, — настаивал он, нахмурив брови. — Ты заболела? Поехали к врачу».

Лицемерие было удушающим. Он мог так идеально играть роль заботливого мужа, даже проведя ночь со своей другой семьей.

«Я не больна, — сказала я. — Я просто устала».

Он не стал настаивать. Вместо этого он достал из портфеля несколько подарочных коробок. «Я привез тебе подарки. Из поездки».

Он даже подделал доказательства командировки. Шелковый платок от дизайнера, которого я ненавидела. Флакон духов, которыми я бы никогда не воспользовалась. Каждый подарок был тщательно продуманной ложью, свидетельством глубины его обмана. Стоимость этих подарков могла бы профинансировать небольшой стартап, но мысль, вложенная в них, не стоила и копейки.

Мне хотелось закричать, швырнуть ему в лицо коробки и потребовать ответа, как он мог так поступить. Но слова не шли. Я оказалась в ловушке между женщиной, которая где-то глубоко внутри все еще любила того мужчину, которым он был раньше, и женщиной, которая тонула в правде о том, кем он стал сейчас.

Он заметил мое молчание, покрасневшие глаза.

«Что такое, Лена? Поговори со мной».

Я посмотрела ему прямо в глаза, мой голос стал жестким. «Я хочу ребенка, Кирилл. Я хочу его прямо сейчас».

Его лицо изменилось. Вспышка паники, затем маска усталого терпения. «Мы же говорили об этом. Сейчас просто неподходящее время».

«Для тебя никогда не бывает подходящего времени», — выпалила я.

«Компания только что запустила новый проект. На меня оказывается огромное давление». Та же отговорка. Всегда та же.

«Ты думаешь, на меня не оказывается давление? — настаивала я, мой голос повышался. — Я хочу ребенка, Кирилл. С тобой».

Его спас телефонный звонок. Номер был скрыт. Он взглянул на него, его выражение стало серьезным.

«Это работа, — сказал он, уже отворачиваясь. — Мне нужно идти». Ложь. Я знала, что это ложь.

Он поцеловал меня в лоб, жест, который теперь казался клеймом его предательства. «Я вернусь поздно. Не жди меня».

Я смотрела из окна, как он сел в машину и умчался, исчезнув в ночи.

Я рухнула на диван, силы покинули меня, оставив лишь глухую боль до самых костей. Он мог иметь ребенка с ней, но не со мной. Эта мысль была физическим ударом.

Мой взгляд упал на его второй телефон, тот, который, по его словам, был «для международных дел», лежащий на кофейном столике. Он забыл его в спешке. Экран загорелся сообщением.

От Кристины: «У Лёвы снова температура. Он все время зовет папочку».

Он даже не заметил, что я изменилась. Что дом наполовину опустел. Что сердце его жены разрывается на части.

Одна слеза скатилась по моей щеке, затем другая. Боль в сердце была настолько сильной, что ощущалась физически, но ее затмила внезапная, жестокая судорога в животе.

Я подалась вперед, прижав руку ко рту, и побежала в ванную, где меня вырвало в унитаз.

Мое тело чувствовало себя странно. Это была не просто душевная боль. Холодная, ужасающая мысль начала формироваться в моей голове. Возможность, которая была одновременно и чудом, и проклятием.

Он не пришел домой в ту ночь.

На следующее утро я пошла в больницу одна.

Врач улыбнулась, ее глаза сморщились в уголках, когда она посмотрела на экран УЗИ.

«Поздравляю, госпожа Орлова, — сказала она, ее голос звенел от радости, которую я не могла разделить. — Вы на шестой неделе беременности».