От бесплодной жены до Королевы Дона

От лица Анастасии

Он отдёрнул руку, словно моя кожа была раскалённым железом.

Я разгладила шёлк блузки там, где впились его пальцы. Ткань помялась. Как и мой брак. Как и ложь, в которой мы жили пять лет.

Я отступила назад, создавая дистанцию между нами. Воздух в столовой казался тяжёлым, удушающим.

Катя всё ещё стояла там. Она смотрела на нас, её глаза были широко раскрыты в притворной невинности. Она выглядела как олень, пойманный в свете фар, — если бы этот олень был увешан крадеными бриллиантами и замышлял переворот в охотничьем домике.

— Я не неполноценный, — пробормотал Дмитрий.

Он говорил это в пол. Он не мог посмотреть мне в глаза. Не мог взглянуть в лицо женщине, которая таскала его по всем специалистам в Швейцарии. Женщине, которая выдержала сотни уколов, унизительных обследований и сокрушительных разочарований, и всё это — чтобы защитить его хрупкое эго.

— Мы потратили миллионы, Дмитрий, — сказала я, заставляя свой голос оставаться ровным. — Мы перепробовали всё. Дело было не во мне.

Катя издала короткий, резкий смешок. Она тут же прикрыла рот, но звук уже вырвался наружу.

— Простите, — сказала она. — Просто... у меня обратная проблема. Мне достаточно посмотреть на мужчину, и я уже беременна. Мои мальчики тому доказательство. «Суперфертильность», как говорят врачи.

Ярость, вспыхнувшая в моей груди, была ослепительно-белой. Это была не ревность. Это было омерзение. Она издевалась над единственным, что я не могла купить. Над единственным, что не могла обеспечить власть моего отца.

Я посмотрела на Дмитрия. Я ожидала, что он разозлится. Я ожидала, что он защитит свою жену от этого оскорбления.

Но он не смотрел на меня. Он смотрел на неё.

И на его лице был не гнев. Это была тоска. Голодное, отчаянное обожание. Он смотрел на неё, как на чудо. А на меня — как на бесплодное поле.

— Настя, пожалуйста, — сказал Дмитрий.

Он шагнул к Кате, встав между нами. Словно я была угрозой. Словно я была чудовищем.

— Будь добрее.

— Добрее, — повторила я. Слово на вкус было как пепел. — Ты просишь о доброте, пока выставляешь свою любовницу напоказ в моём доме? Пока позволяешь ей носить мои украшения? Пока позволяешь ей издеваться над моей болью?

Челюсть Дмитрия сжалась.

— Она не моя любовница, — солгал он. — Она няня. И она хорошая мать. То, чего тебе не понять.

Это не был физический удар, но его слова ранили сильнее кулака.

Он использовал моё бесплодие как оружие. Он винил меня. После всего, что я сделала, чтобы прикрыть его. После того, как я солгала своему отцу, сказав Пахану, что это я не могу зачать, просто чтобы спасти Дмитрия от позора быть неполноценным мужчиной в глазах Семьи.

— Вон, — сказала я.

Мой голос дрожал. Не от страха, а от усилия сдержать насилие, закодированное в моей ДНК.

— Оба. Вон из моего дома.

Дмитрий рассмеялся. Это был холодный, горький смех.

— Твоего дома? — усмехнулся он. — Я хозяин в этом доме, Настя. Я это заслужил. Я Главврач хирургии. А ты — всего лишь избалованная принцесска, живущая на кровавые деньги своего папочки.

Он схватил Катю за руку. Он переплёл их пальцы. Он крепко сжал.

— Мы никуда не уйдём, — сказал он.

Катя ухмыльнулась. Она посмотрела на меня через его плечо. Это был взгляд триумфатора. Она думала, что победила. Она думала, что раз она может дать ему детей, он принадлежит ей.

Она не понимала, что Дмитрию ничего не принадлежало. Ни этот дом. Ни его работа. Ни даже одежда на его спине.

Он принадлежал мне. И я собиралась взыскать долг.

Я подошла к буфету. Там стояла хрустальная ваза. Свадебный подарок от авторитета из питерских. Тяжёлая. Дорогая. Заменимая.

Я подняла её.

Глаза Дмитрия расширились.

— Настя, не сходи с ума, — сказал он. Он отступил на шаг, увлекая за собой Катю.

Я не сказала ни слова. Мне и не нужно было.

Я швырнула вазу через всю комнату.

Я целилась не в них. Это был предупредительный выстрел. Ваза врезалась в стену в нескольких сантиметрах от головы Дмитрия. Осколки хрусталя разлетелись, как шрапнель.

Дмитрий вскрикнул. Он вскинул руки, чтобы прикрыть лицо. Но он прикрывал не себя. Он развернулся. Он заслонил собой Катю.

Он принял осколки на себя. Ради неё.

Осколок рассёк ему щеку. Кровь выступила ярко-красной каплей на его бледной коже. Он не проверил свою рану. Он схватил лицо Кати, проверяя её на наличие царапин.

— Ты в порядке? — лихорадочно спросил он. — Она тебя не ранила?

Он посмотрел на меня с чистой ненавистью.

— Ты сумасшедшая, — закричал он. — Ты такая же, как твой отец. Дикое животное.

Я стояла среди обломков вазы. Я смотрела, как кровь стекает по его лицу.

И я почувствовала, как моё сердце превращается в камень.