Дом на перекрёстке миров

Кухонный лифт, устало погромыхивая, отправился с ужином на третий этаж к новым постояльцам.

Тори на минуту присела на табурет, запустив пальцы в волосы и закрыв глаза. Но тут же вскочила и принялась расхаживать взад и вперёд, рассеянно теребя фартук.

О да, они были опасны. Ещё как! Будто два волка, молодой и постарше, оскалившиеся друг на друга и на весь мир.

Скорее всего, беглые каторжники. На смуглых широких запястьях Гарольда виднелись татуировки и рубцы от кандалов, а золотистые волосы отросли совсем недавно и топорщились ёжиком. От всей его мощной фигуры исходила угроза, а глаза — тёмные, непроницаемые, были словно подёрнуты пеплом.

А под пеплом — огонь.

Тори зябко поёжилась.

Вернулся бы уже Гай, что ли... И Роланд. Где их только черти носят.

Старя мудрость: хуже нет — ждать и догонять...

А мальчик... Нет, не мальчик. Она невольно улыбнулась, вспомнив, как маялся с определением бедный Домик. Немудрено.

Младший из этой пары был почти таким же рослым, как Гарольд, но без его мощи, приобретённой с годами. И лицо его было ещё по-детски округлым, и щёки пока не знали бритвы. Осанка, надменная, как у принца, высокий лоб, а под копной смоляных вихров — светлые, очень глубокие глаза. Совсем недетские.

Этот юнец, если что, не пощадит никого.

И прежде всего — себя.

* * *

— Вкусный был ужин.

— Умммм.

— И сортир настоящий, и вода горячая.

— Ага.

— И тихо тут так. Спокойно.

— Угу.

— А ты по-человечески изъясняться будешь или только мычать, как корова? Ну ладно, ладно, поправочка — как бык.

— Иди на хер, засранец, я сплю!

— Ты не спишь. Ты дрочишь на хозяйку. И у меня имя есть.

Уставившись в потолок, Гарольд в очередной раз стиснул зубы до хруста. Потом прикрыл глаза, чтобы не видеть паршивца. Если б можно было ещё не слышать!

Раздался тихий язвительный смешок.

— Я же зову тебя по имени. Га-арольд.

Какого чёрта он не заплатил за две отдельные комнаты, грёбаный скупердяй!

— Можешь не звать, я разрешаю, — процедил он, не открывая глаз. — Только отвали.

Снова ехидный смешок.

— А она клёвая тёлка, да? Эта Тори. Она говорит, тут полно народу. Что-то я никого не заметил. Врёт, наверное. Может, побалуемся с ней как следует, бабло заберём, да и свалим по-тихому? Можно даже не убивать.

— Не получится, — помедлив, отрезал Гарольд. — Думаешь, ты один тут такой умный? Много умных... было. Она пятый год этим местом заправляет.

— И что?

— И ничего. Закрой пасть, я спать хочу.

— Гонишь ты всё, — после некоторого раздумья заявил парень. — Ты просто запал на неё, я же чую. Надеешься, что она тебе и так даст, сама? Держи карман шире. Кто ж тебе добровольно даст!

— Ты что, не слышал, что я сказал, сучонок?! — прошипел Гарольд, приподнимаясь на локте. — Заткнись по-хорошему! Не нарывайся.

— Да мне плевать, что ты там сказал! Если ты зассал, так я и сам могу здесь взять всё, что захочу!

Одним движением, молниеносным, как бросок хищного зверя, Гарольд сбил гадёныша с ног и припечатал к полу, с наслаждением расквасив его чёртов рот, а потом стиснув железными пальцами горло.

— Не хочешь по-хорошему? Будет по-плохому!

— Ой, напугал... я аж весь дрожу... — слизнув кровь с губ, кое-как выдавил тот, яростно и безнадёжно вырываясь.

Его худое гибкое тело действительно вздрагивало, а в серых глазах плескались вызов и... отчаяние?

Гарольд невольно разжал пальцы.

Зря.

— И это всё, что ли? — прохрипел парень, выворачиваясь. — Слабак ты, Гарольд! Где тебе справиться с такой бабой, как эта Тори!

Всё. Вот теперь точно всё.

Сквозь красный туман, застлавший разум, Гарольд словно со стороны видел свои руки, которые сдёрнули одежду с проклятого щенка, перебрасывая его на живот. Просил? Допросился!

Когда это безумие закончилось, Гарольд молча отпихнул от себя безвольно обмякшее тело. Кое-как поднялся и шагнул к ванной, обматывая бёдра валявшейся на полу простыней.

И вдруг застыл, услышав срывающийся шёпот:

— Эй, Гарольд...

Он резко обернулся.

Разбитые губы мальчишки дрогнули всё в той же издевательской усмешке:

— А поцеловать?

Выматерившись так, что затряслись стены, Гарольд с размаху пнул подвернувшийся на дороге стул и захлопнул за собой дверь ванной.

Долго стоял под льющимися сверху ледяными струями.

Закрутив, наконец, кран, присел на табурет и зажмурился.

Твою ж мать...

Ну хоть стены тут такие толстые, что никто не слышал всего этого непотребства.

И она не слышала.

Слава тебе Господи.

* * *

Тори закаменела, прижавшись к двери своей комнаты и стиснув кулаки так, что ногти врезались в ладони.

Боль, тоска, отчаяние. Ярость и похоть. Злоба. Одиночество и пустота...

Вот что она чувствовала.

Будто нож застрял под сердцем — так, что не вздохнуть.

Что же делать?!

Как помочь? И можно ли помочь? И нужно ли?

— Хозяйка! — встревоженно позвал Дом. — Давай я их выброшу прямо сейчас!

— Нет! Не смей! — Она медленно разжала пальцы, словно сведённые судорогой, глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Не надо, Домик, пожалуйста.

— Они тебя испугали!

— Нет.

— Тебе больно от них!

А вот это правда.

Торопливо подойдя к окну, Тори распахнула створку и высунулась наружу чуть ли не по пояс, жадно хватая ртом прохладный ночной воздух. Запрокинула голову, вглядываясь в тёмное небо, сверкающее бесчисленными скоплениями звёзд.

Мириады миров...

И в каждом из них живые существа влюбляются, радуются, плачут, смеются, предают, ненавидят, жертвуют собой и другими...

Тори потёрла лицо ладонями и решительно захлопнула окно.

Так. Хватит. Решено. Утром эти двое должны уйти.

А сейчас... Зайти к Дени, узнать, как он там, а то ведь не следит за собой совершенно. Дом его, конечно, больше всех тут балует, но пригляд нужен. Зайти к Сэму — когда он пишет очередную книгу, тоже вполне способен не есть и не спать сутками. Послать к Роланду Дракона, пусть возвращается немедленно. Проследить, правильно ли Руби завела тесто для булочек к завтраку. Проверить, готовы ли комнаты к приёму новых постояльцев.

— Хозяйка? Комнаты готовы.

— Ой, прости, Домик, конечно. Не дуйся, пожалуйста.

— Не дуюсь. Только этих... завтра выгони. Не жалей их! Ты всегда всех жалеешь!

— Не всех. И не всегда.

Тори снова вздохнула, понимая, что сегодня уже не заснёт.

* * *

Утром мальчишка, к постыдному облегчению Гарольда, не произнёс ни слова. Будто того и не было рядом. Сперва он битый час торчал в ванной, потом, полностью одетый, вернулся в комнату и нетерпеливо распахнул дверцей кухонного лифта.

Пусто.

— Проспали завтрак, — нехотя буркнул Гарольд.

Сам он только под утро забылся тяжким сном, обернувшимся очередным кошмаром.

Во сне его опять убивали.

Точнее, вешали. Он даже чувствовал на горле жёсткую колючую верёвку, слышал возбуждённый гул собравшиейся вокруг толпы зевак.

Вещий сон. Рано или поздно...

Гарольд потряс головой и выглянул в пустой коридор. Бросил угрюмо:

— Надо найти кухню, авось что осталось.

В сторону мальчишки он старательно не смотрел, но всё равно видел его вспухшие губы, чёрный кровоподтёк на левой скуле, полускрытый спадавшими вихрами, такие же кровоподтёки на тонкой шее в распахнутом вороте рубахи.

Твою мать...

Парень зыркнул искоса, но опять промолчал. Может, ему просто было больно говорить.

И слава Богу, и давно бы так.

Твою мать, твою мать, твою мать.

Кухня определилась просто — по вкусным запахам, оттуда исходившим. В желудке заурчало, и он удостоился от парня очередного презрительного взгляда.

«Да чтоб ты пропал... — бессильно подумал Гарольд. — Или чтоб я пропал».

В кухне была Тори — на сей раз в строгом тёмном платье с кружевным воротничком под горло, — ну прямо училка какая-то. И девчонка лет шестнадцати, — наверное, служанка, — тоже в тёмном платье. Тонкая, как тростинка, угловатая, волосы собраны в узел под чепчиком — в общем, смотреть не на что. На бледном лице — чуть раскосые синие глаза, испуганно расширившиеся, когда они вошли. Руки у девчонки задрожали, и крышка от кастрюли со звоном полетела на пол. Толку с такой прислуги...

— Руби, пойди глянь, может, Гай наконец вернулся, — ровным голосом распорядилась хозяйка. Служанка вмиг испарилась, не проронив ни звука, а Тори, повернувшись к плите, выложила на тарелки из огромной сковороды аппетитно скворчащий омлет с беконом.

— Доброе утро, — сипло брякнул Гарольд.

— Доброе, — отозвалась она без улыбки и, не подымая глаз, поставила на стол тарелки с омлетом и плетёную корзинку с булочками.

Сердце у Гарольда ёкнуло.

Неужто слышала? Да ну, быть не может!

Его спутник боком подсел к столу, забросив острый локоть на спинку стула, поковырял омлет вилкой, поморщился и с хриплым смешком бросил:

— А я сегодня ни жрать, ни срать, наверно, не смогу. Чаю налейте!

Кусок застрял у Гарольда поперёк горла, и он, залившись жаром, зашёлся в надрывном кашле.

Обойдя стол, Тори с размаху огрела его крепким кулаком промеж лопаток, — кашель враз прошёл, — и налила парнюв кружку какую-то остро пахнущую жидкость из небольшого чайничка.

— Это ещё что? — подозрительно осведомился тот, принюхиваясь к кружке.

— Травяной отвар. Снимает боль. Давай пей, — отрывисто отозвалась женщина и, повернувшись к Гарольду, выложила перед ним тихо звякнувший узелок: — Ваши двенадцать соверенов. Как поедите — забирайте, и прочь отсюда.

Так, значит.

Помедлив, Гарольд сунул узелок в карман и вызывающе вскинул голову:

— Я не знал, что вы слышите.

— А если б знали, то что? — Тори устало пожала плечами. — И я ничего не слышала.

— Как же тогда... — он запнулся.

— Я эмпат, — коротко пояснила женщина и, видя, как он сосредоточенно хмурится, продолжала: — То есть... я чувствую других людей.

— Мысли читаете, что ли? — оторопел Гарольд.

Она покачала головой:

— Нет, не мысли. Чувства... чужие эмоции. А этот дом... он их усиливает. Собственно говоря... это даже не совсем дом.

— Резонанс! — выпалил вдруг мальчишка. — Он входит с вами в резонанс! Я думал, так только в сказках бывает! Вот здорово! Он как живой, да?

Глаза его загорелись совершенно детским восторгом.

— Я бы сказала, симбиоз, — Тори тоже улыбнулась. — Такой вот человеко-дом. Я его очень люблю. — Она осеклась и поджала губы.

— Вот здорово! — повторил пацан, даже подпрыгнув на стуле, и вдруг болезненно скривился.

Гарольд отвёл глаза.

— Вообще-то вас это не касается, — холодно проговорила Тори, усмехнувшись непонятно и горько. — Век бы ваших чувств не чувствовать, гости дорогие. Волки в лесу — и те добрее вас.

Вскипев от злости, Гарольд с размаху хватил кулаком по столу, так что тарелки с жалобным звяканьем подпрыгнули:

— Этот ублюдок сам нарвался!

— Вы что, в школьном дворе играете? — язвительно поинтересовалась Тори, скрестив руки на груди. — Ещё скажите — он первый начал!

— Он нарочно... А, ч-чёр-рт! — Гарольд прикрыл глаза и продолжал раздельно: — Этот сопляк всё время нарывается. С самого... — он осёкся.

— С самого побега? С самой каторги?.. Да, я догадалась, — Тори без тени страха взглянула в лицо медленно поднимавшемуся из-за стола Гарольду. — Сколько вам лет?

— Чего-о? На кой вам?.. Ну, двадцать семь, — процедил тот неохотно, будто и вправду стоял, как напроказивший школяр, перед строгой учительницей. — Что с того?

— А ему?

— Почём я знаю?! Меня на его именины не приглашали! Если во взрослый этап угодил, уж точно больше шестнадцати! Совершеннолетний, чтоб ему!

— Сядьте и не кричите так. Пожалуйста. Вы пугаете...

— Вас? — нехорошо прищурился Гарольд.

— Нет. Дом.

— А-а, чёр-рт!

Гарольд с размаху опустился на стул и глотнул остывшего чаю из кружки:

— Вот дерьмо!.. Чтоб ты знала, воспитательница, этот... ангелочек предлагал мне почистить твоё уютненькое гнёздышко, а тебя... — он опять запнулся.

— Не удивили, — легко отозвалась женщина и даже улыбнулась краем губ.

— А на каторгу его отец упёк, понятно? Собственный папаша-аристократ! Наследства лишил — и в кандалы сыночка! Уж, наверно, не за то, что он зубы плохо по утрам чистил!

— Опять не удивили, — после паузы откликнулась Тори, уже без улыбки.

— Он мне не отец! — выпалил вдруг мальчишка. Он тяжело дышал, тонкие ноздри раздувались. — Он мой отчим!

Гарольд резко отвернулся, будто не слыша, и отпихнул от себя кружку.

— Да если б не я, его бы в первый же день на каторге порвали — целый десяток бугаёв. Я ж его и отбил. Пожалел гадёныша. Чуть нож под ребро не получил из-за него. Стеречь его пришлось, от себя не отпускать. Я с этим сучонком нянчился, как... как грёбаная наседка! В побег с собой забрал!

— Добрый вы человек, — с усмешкой согласилась Тори. — И храбрый опять же. А вчера... это вы просто по счёту решили получить.

— Не доставай меня, ясно? — прорычал Гарольд. — Пусть знает своё место, сопляк! Получил то, чего заслужил. Чего добивался!

— Эй, может, хватит обо мне болтать, как будто меня здесь нет?! — возмущённо заорал парень, вспыхнув до корней волос.

— Да здесь ты, здесь, горюшко, — устало пробормотала Тори, отворачиваясь и открывая дверцу шкафчика в углу. — Куда же без тебя...

Она достала маленький пузырёк из тёмного стекла и снова подошла к мальчишке:

— Ну-ка...

— Чего ещё?! — тот дёрнулся, пытаясь отстраниться, но тонкие пальцы Тори крепко сжали его подбородок.

— Ш-ш-ш, — прошептала женщина, ловко смазывая ссадины в углах его рта и кровоподтёк на щеке какой-то мазью из пузырька. — Подожди минутку... Тихо, тихо... Вот так. Молодец.

Парень наконец вывернулся, раскрыл рот, собираясь что-то сказать, и вдруг растерянно заморгал длинными ресницами.

— Лучше? — Тори легко, едва касаясь, отвела с его лба спутанные чёрные вихры.

— Ну... — он удивлённо хмыкнул. — Не болит. Совсем.

— Отлично. — Она вытерла руки о фартук. — Значит, жрать, как ты выразился, ты уже сможешь. Ну, а всё остальное, — губы её дрогнули в улыбке, — тоже сможешь. Если сейчас подымешься в комнату и сам намажешь себе всё, что надо.

Парень вдруг вспыхнул и опустил голову, а потом опять вздёрнул подбородок, ощериваясь в прежней наглой ухмылке:

— Может, поможете? А то вдруг не справлюсь?..

— Справишься, не маленький, — фыркнула Тори. — Я в тебя верю.

— Ну... — начал было мальчишка, но тут со двора донёсся невнятный шум.

Дверь в кухню распахнулась, и в неё, толкаясь, ввалилась целая толпа.

Сперва, по-щенячьи радостно потявкивая, появился давешний дворовый пёс, потом — задравшая хвост толстая кошка со своим выводком, потом — девчонка-служанка, улыбавшаяся до ушей и ставшая от этого прехорошенькой, и наконец — широкоплечий парень лет двадцати в пропылённой одежде, с дорожным мешком за плечами. Голубые глаза его так и сияли. Он небрежно швырнул мешок на пол, провёл пятернёй по соломенным волосам и, расхохотавшись, подхватил на руки радостно взвизгнувшую хозяйку:

— Привет, королева!

— Га-ай! — Тори так и сияла, и Гарольд вдруг ощутил непонятный укол в сердце.

Поднявшись, он искоса глянул на пацана, который тоже таращился на пришельца во все глаза, и кивком указал ему на дверь.

Тот только скривился и отвернулся.

— Ещё постояльцев набрала, Тори? — живо поинтересовался парень, названный Гаем, улыбаясь во весь рот. Но улыбка эта совершенно не коснулась его испытующих глаз, похожих на весенний, сверкающий под солнцем лёд. — Чтоб веселее было?

Та только пожала плечами, отстраняясь и поправляя волосы. Укоризненно нахмурилась:

— А ты почему так долго?

— Дела делал, — отозвался парень неопределённо, поворачиваясь к Гарольду и неожиданно протягивая ему руку. — Меня Гаем зовут.

Ладонь у него была широкая и крепкая.

— Гарольд, — чуть помедлив, бросил тот, краем глаза следя за тем, как пацан подымается по лестнице, ведущей в комнаты. — Мы не постояльцы. То есть я не постоялец... в общем, я уже ухожу.

Хорошенького понемножку.

— Подождите. Гарольд, — вдруг проговорила Тори, внимательно поглядев на него. — Задержитесь на минутку. Я сейчас... Пошли, Гай, к Дени заглянем, а то он весь извёлся, всё спрашивает, где ты да где.

— Он как? -спросил парень быстро и тревожно.

— Не очень пока, но уже получше.

— Господи, что за идиот! — проворчал Гай, запуская пятерню в свои и без того растрёпанные соломенные волосы.

— Ты, если что, не лучше, — ехидно проронила девчонка — Руби, кажется, — неожиданно ткнув парня в бок маленьким кулаком.

Тот только фыркнул, ловко увернувшись:

— А, да, я ему тут привёз штуку одну...

— Какую ещё штуку?! — в один голос простонали хозяйка и девчонка, и Гай снова расхохотался:

— Спокойно, дамы, без паники! Я её вам сперва покажу... Мешок мой где? Ага, вот где. Пошли, пошли!

Вся компания, галдя, как стая грачей, — парень, размахивая руками, галдел громче всех, — направилась ко второй лестнице. Гарольд молча проводил их глазами, ощущая почему-то острую зависть.

Зависть и какую-то странную... печаль?

Нет, пора сваливать! Пацан, — Гарольд даже в мыслях не мог назвать его по имени, — пусть остаётся здесь, раз няньку себе нашёл.

Не донянькалась бы вот только нянька.