Акклиматизация

Ахмад платил Лизе, как она понимала, по местным меркам достойную для женщины зарплату, хотя само это словосочетание звучало странно. Лизе с Пашкой вместе с алиментами хватало на еду и на оплату коммуналки — впритык, но хватало, всё же остальное являлось, как говорила когда-то Лизина бабушка, «вытребеньками» — гитара, ремонт квартиры, новые туфли для Лизы и так далее. В конце концов, потолок не падал им на головы, старые туфли пока не развалились, а гитару «на помучить» Пашка брал у Киры с Саньком.

Лиза теперь регулярно интересовалась, как у них в группе обстоят дела. Ей хотелось напроситься к ним на репетицию, но она не решалась. Зато посмотрела в Интернете, что такое «кавер». Оказалось, что это группа, перепевающая чужие песни. Сейчас, как важно пояснил Пашка, они перепевали «Кранберриз», потому что «у Динки голос — ну копия О’Риордан». Лиза и «Кранберриз» нашла. Голос у О’Риордан был потрясающий, Лиза перекачала себе в плеер десяток песен и принялась слушать их по дороге на работу.

Вот и сейчас, выйдя из подъезда, она поздоровалась с дворничихой тётей Любой, выметавшей мусор, застрявший в ливнёвке после вчерашнего дождя, и бодро зашагала вниз по улице под переливы «Зомби». С горы она спускалась легко и быстро, вот вскарабкиваться после работы на эту гору было тяжеловато. Но сейчас Лиза просто весело бежала вниз по подсохшему уже тротуару — мимо клумб со свежевысаженными «анютиными глазками» — в феврале! Она не переставала восторженно этому изумляться.

Через четыре песни — двадцать минут — она уже отпирала дверь зоомагазина и снимала его с охраны. Эти немудрёные действия за полгода стали для неё автоматическими. В витрине и на полках, заслышав Лизины шаги и голос, зашебуршали звери и птицы. Важно зашагал по своей клетке Борис Борисыч, позванивая о решётку клювом, поднял мягкие ушки Кузя, радостно загалдела разноцветная попугаячья стайка, даже хомяки ринулись резво крутить своё колесо, чтобы привлечь к себе внимание.

Глянув на этакое шоу, Лиза фыркнула.

— Сейчас, сейчас, обжоры, — пообещала она, закрыла дверь на защёлку до десяти часов и начала заниматься окормлением стад и чисткой клеток. А ещё возле задней двери магазина с десяток кошек всегда ждали её выхода к ним с пакетом корма.

Всё-таки этот зверинец стал её отрадой. Перед Ахмадом она робела, к сумрачному и замкнутому нраву Лауры приспособилась, а постоянные покупатели, которых она про себя именовала «знатными кошководами и собаколюбами», радостно беседовали с нею о преимуществах и недостатках разных линеек кормов, новых продвинутых поилках, зимних попонках и глистогонных средствах. С Лаурой-то им было не побеседовать.

Ближе к десяти Лаура нетерпеливо забарабанила в дверь, и Лиза поспешила ей открыть. Рабочий день начался по-настоящему.

Ахмад подъехал на своём джипе уже после обеда, когда Лиза успела наскоро перекусить в подсобке принесёнными из дома бутербродами и чаем из термоса. Её совсем не «парило», по выражению Пашки, обедать на ящиках и мешках с кормом и наполнителями для лотков. В конце концов, она же сама здесь всегда и убирала, и запах кормов ей не претил. А вот Лаура бегала на обед домой и задерживалась порой на час вместо положенного получаса. Но Лизу это тоже не парило.

Ахмад привёз аванс и рассчитался с Лизой, как всегда, наличкой и по ведомости, а Лиза неловко поблагодарила его и бочком выскользнула из тесного кабинета, где едва помещался стол с компьютером, кресло и пара стульев. Тут же в углу громоздились ящики с разными звериными девайсами, не уместившиеся в подсобке.

В коридоре Лиза заглянула в конверт с авансом и обнаружила там не пять тысяч, как обычно, а шесть. Постояла, подумала и решительно вернулась в кабинет.

— Вы не обсчитались? — спросила она и невольно покраснела, когда Ахмад хмыкнул:

— Вы же расписались за шесть тысяч, — весело сказал он.

— Разве? — растерялась Лиза, ещё сильнее покраснев.

С Ахмадом правило Мареновой Розы о прекращении овечьего блеяния не срабатывало. Он был слишком черкес, как какой-нибудь Казбич у Лермонтова — ему не хватало именно что черкески с газырями, папахи и шашки наголо. Ну и бурки, соответственно.

Комиссар Каттани в бурке.

— Теперь мне в зарплату причитается на тысячу меньше? — выпалила Лиза, рассердившись на себя. Что за романтические бредни! — Ну, то есть первого числа?

В таком случае ей потребовалось бы перераспределять весь бюджет.

— Нет, — спокойно возразил Ахмад, внимательно глядя на неё. Он стоял спиной к окну, против света, и Лизе было сложно прочесть что-то по его лицу. — Первого числа вы тоже получите на тысячу больше. Я вам поднял зарплату, а бухгалтер потом переделает договор. То есть напишет допсоглашение, чтобы всё было, как положено.

Вместо того, чтобы обрадоваться, Лиза пришла в смятение.

— А почему так? — спросила она, пытливо уставившись на Ахмада, и вдруг ей показалось, что он тоже покраснел.

Нет, ей точно показалось, такого же не может быть.

— Потому что вы работаете... больше, — отрывисто проговорил он. — Вы даже на обед не ходите. Утром всегда приходите раньше всех, даже если не ваша смена. И подсобку вы одна моете. Я же вижу.

— Но вы же… не урезали зарплату Лауре? — не на шутку перепугалась Лиза.

— Нет, — лаконично ответил Ахмад, отошёл от окна и подсел к компьютеру, уже не глядя на Лизу. Та поняла, что аудиенция окончена. Попятилась, прошептав: «Спасибо», и снова вышла.

Это всё было как-то странно, неловко… но вообще-то просто замечательно! Теперь на эти деньги… о, на две тысячи лишних денег, которые никогда не бывают лишними, можно было купить Пашке ветровку! Или нет! Всё равно зима уже заканчивалась, вон даже «анютины глазки» расцвели, и ветровка могла подождать до осени. Тем более, что Пашка ещё рос! А сейчас лучше было купить для него новые кроссовки, ведь ему наверняка хотелось носить модные вещи, особенно теперь, когда на него смотрела Дина.

В супермаркет после работы Лиза летела как на крыльях. Она позволяла себе покупать «вкуснятину» дважды в месяц — в получку и в аванс. Под «вкуснятиной» подразумевались разные «вытребеньки» типа вафельного тортика «Причуда» или «Охотничьих» сосисок. Помимо полезной и относительно дешёвой овсянки и гречки. Лиза набрала полную корзину всякого добра и только, когда начала подниматься вверх по улице, к своему дому на горе, поняла, что переборщила с покупками. Сумка оказалась чересчур тяжелой... и тяжелела с каждым шагом.

Темнота, как всегда здесь, упала моментально. Вот что значит близость к экватору, отрешённо размышляла Лиза, потихоньку бредя наверх и стараясь отвлечься от тяжести сумки и начавшегося сердцебиения. Сумерек здесь практически не бывало, как и предрассветной туманной дымки: солнце выстреливало из-за горизонта или падало в море прямо-таки на счёт «раз-два», как солдат на плацу.

Интересно, как тут будет летом, продолжала думать Лиза, с облегчением ставя сумку на скамейку. Она уже дотелепалась до автобусной остановки в середине улицы. Пашка называл эту остановку «Зубик», потому что там красовалась огромная реклама какой-то стоматологической клиники — весело улыбающийся позитивный зуб. Лиза вытащила телефон и позвонила Пашке, чтобы попросить его доскакать до «Зубика» и встретить её.

Но телефон абонента был «временно недоступен или выключен». Наверное, разрядился.

Лиза начала всерьёз подумывать о том, чтобы оставить часть продуктов на скамейке, выложив из сумки крупы и бутылку кваса «Никола»… но тут позади неё, коротко мигнув фарами, плавно затормозила большая чёрная машина. Джип.

Лиза не испугалась — она давным-давно вышла из возраста похищаемых на улицах девушек. Дверца джипа распахнулась, и оттуда выглянул… Ахмад!

— Садитесь, подвезу, — как всегда, коротко и непререкаемо распорядился он. Лиза послушно вскарабкалась на ступеньку, чтобы сесть рядом с ним. Джип был высоченным, юбка задралась, сумка мешала. Ахмад молча взял сумку у неё из рук и поставил на пол.

— Спасибо, — выдохнула Лиза и скороговоркой продолжала: — Дом номер один, наверху, в самом конце, и подъезд тоже первый, там есть разворот, и будет удобно выехать. Все там выезжают, в общем, — невпопад закончила она и поёрзала на обитом кожей сиденье, натягивая юбку на колени.

Но Ахмад не стал выезжать, как все. Поставив машину у обочины, он взял Лизину сумку, запер джип и пошёл впереди Лизы к подъезду, а потом, спросив номер квартиры, легко поднялся на её четвёртый этаж, когда она открыла кодовый замок. Лиза плелась следом, испуганно размышляя о том, что придётся приглашать его войти, а там Пашка, который наверняка таким визитом доволен не будет… и вообще, Лиза всегда считала, что кавказские мужчины сумок за женщинами не носят!

Она так и ляпнула, добравшись наконец до двери своей квартиры, возле которой терпеливо дожидался Ахмад. Ляпнула и ойкнула, прижав ладонь к губам, а Ахмад едва заметно усмехнулся и сказал:

— Я же не за женщиной, а впереди.

Лиза отперла дверь и включила свет в маленькой прихожей. Всё там было в порядке, никакие лифчики на верёвке под потолком не сохли, доски от разобранной и проехавшей через всю страну мебели уже не стояли — Пашка к Новому году сам кропотливо собрал и стенку, и шкаф с посильной Лизиной помощью, хотя многострадальная мебель кое-где оказалась перекособоченной.

Пашки дома не оказалось. Лиза слегка встревожилась, но одновременно вздохнула с облегчением. Она неуверенно покосилась на Ахмада, который, не проходя дальше порога, поставил сумку на пол, мельком осмотрелся и вдруг взглянул прямо Лизе в лицо, сдвинув тёмные брови.

— Почему вы к доктору не идёте?

Так и сказал: «К доктору», и акцент в его речи проявился сильнее — Лиза уже понимала, что это происходит, когда он волнуется.

— Вы даже не можете по улице вверх нормально подняться, — сердито продолжал он, хмурясь всё больше. — И по лестнице тоже. Вы же задыхаетесь. А ещё работаете… на меня. У вас больное сердце?

— Н-нет, — ошеломлённо пробормотала Лиза, даже отступив на несколько шагов, и не покривила душой — сердце у неё никогда раньше не болело. — Я не люблю по больницам ходить… с детства… у меня мама в больнице умерла, а потом бабушка. Это просто акклиматизация, мы же с севера переехали, ну и вот.

Она пожала плечами.

— Это глупо, — безапелляционно заявил Ахмад. — Завтра чтоб вас с утра на работе не было. Идите в поликлинику. Если придёте на работу, я вас выгоню. Понятно?

Голос у него стал холодным и резким, а взгляд — колючим. Лиза даже струхнула немного — она никогда ещё не видела Ахмада таким — но всё равно раскрыла рот, чтобы запротестовать. Какое он имел право распоряжаться её личной жизнью, он же просто её работодатель! Но она не успела ничего сказать, потому что дверь, возле которой стоял Ахмад, открылась, и за порог протиснулся запыхавшийся и взъерошенный Пашка. Он явно бежал по лестнице, прыгая через ступеньки. Торопился.

— Вы чего ею командуете? Вы ей не хозяин, она просто у вас работает, — негромко, но жёстко выпалил он. Его серые глаза сузились и потемнели, а кулаки сжались в карманах распахнутой ветровки. Лиза как-то отстранённо удивилась тому, что он сразу узнал Ахмада — значит, видел не впервые.

— А ты почему за матерью не смотришь? — в свою очередь, гневно парировал Ахмад. — Она же болеет у тебя! И не встретил её… я её нашёл на остановке.

«Нашёл» — прозвучало так, словно Лиза была каким-нибудь… грибом!

— У меня мобильник разрядился, — огрызнулся Пашка, вызывающе сверкая глазами. — Я бы встретил!

Он был на голову ниже Ахмада, куда более хрупким, да ещё вполовину младше, но уступать не собирался. Мужчины!

— Я пойду к врачу, — быстро заверила Ахмада Лиза. — Пойду, завтра же, честное слово!

Она готова была пообещать всё, что угодно, лишь бы разрядилась эта предгрозовая атмосфера в её крохотной прихожей.

— Паша, это Ахмад Рамазанович, — запоздало спохватилась она. — Хозяин магазина.

— Искендаров, — спокойно назвался Ахмад, протягивая Пашке руку.

— Да знаю я, кто это, — буркнул тот, косясь на протянутую руку волчонком, и отступил от приоткрытой двери. Намёк был предельно ясен. Лиза в очередной раз покраснела до ушей и разозлилась в том числе поэтому. Ну что такое творилось-то?!

— В общем, вы оба, прекратите делать из меня девочку из детсада «Дебилушка», — приказала она и необычайно возрадовалась, когда Ахмад и Пашка ошалело на неё уставились. То-то же! — Спасибо вам за заботу о моём здоровье, завтра я обязательно пойду к врачу и выйду на работу после обеда. А сейчас извините, я должна привести себя в порядок. Всего доброго всем присутствующим.

Она гордо промаршировала в ванную, при этом сильно пожалев, что на верёвке в прихожей всё-таки не болтается её лифчик. Как пиратский флаг и как символ раскрепощения женщин Востока.

Хлопнув дверью ванной, Лиза услышала, как входная дверь почти одновременно закрылась за Ахмадом. Вставая под душ, она уже тихонько хихикала. Только что они втроём разыграли дурацкую сцену из какого-то ситкома типа «Моей прекрасной няни», не хватало только дружного хохота зрителей за кадром.

Однако на другой день она вообще не вышла на работу. Потому что участковая врачица сразу же отправила её на госпитализацию.

* * *

Врачице было лет пятьдесят, на её усталом с самого утра лице лежало то выражение, которое так яростно ненавидела Лиза: «До чего же вы все мне надоели». С такими лицами фельдшер и шофёр «скорой» выносили из дома бабушку, которая уже не вернулась из больницы, даже в сознание не пришла. Когда у мамы наступила терминальная стадия, районный онколог именно с таким лицом нехотя корябал рецепт на обезболивающее.

Теперь устало-брезгливый взгляд был обращён на Лизу, и той немедля захотелось встать с холодного стула, извиниться и выскочить в коридор. Сердце колотится? Ну и пускай. Не остановилось же.

Но когда врачица вынула из ушей дужки фонендоскопа, и старый тонометр, перетянувший Лизе руку чёрной манжетой, послушно зашипел, выпуская воздух, лицо у неё стало каким-то более заинтересованным, что ли.

— Какое у вас обычно давление? — строго спросила она.

— Не знаю, — честно ответила Лиза. — А что? Сейчас оно… высокое? Я не чувствую.

— Низкое у вас давление. Слишком. Восемьдесят на пятьдесят, — отрезала врачица и начала что-то писать на листочке. — Чудовищная гипотония. Вы работаете? Ну и ну. Немедленно на кардиограмму и… — она посмотрела на часы, — сдадите экспресс-анализ крови — общий и биохимию. Потом вернётесь ко мне со всеми результатами.

На тех листочках-направлениях, которые Лиза рассмотрела уже в коридоре, было написано сверху латинское слово: «Cito». С тремя восклицательными знаками. Насколько понимала Лиза, это означало: «Срочно!»

…— Паш… — тяжело вздохнув, проговорила она через три часа, всё ещё сидя в пропахшем хлоркой коридоре одного из больничных корпусов, по которым телепалась всё это время — от одного корпуса к другому и обратно. — Ты только не пугайся. Меня тут кладут в больницу. Я хотела выпроситься домой хоть ненадолго, чтобы вещи собрать, но они…

— Что они говорят? — напряжённым, почти незнакомым голосом перебил её Пашка.

— Что надо обследоваться хорошенько, — почти бодро отозвалась Лиза. — Я тебе перезвоню и скажу, куда именно меня положили и что принести. Суп в холодильнике, ты ешь, его на завтра хватит. А в морозилке пельмени и сырники. Мой аванс в Лермонтове, ты знаешь, — она чуть передохнула. Вся наличность у них в доме традиционно хранилась в старом однотомнике Лермонтова тридцать седьмого года издания. — Я отцу уже позвонила, он тебе денег переведёт через Сбербанк… а меня тут будут кормить, и вообще мне ничего не нужно! Ты не беспокойся! Ты…

— Там же платное всё, наверно! В больнице! — закричал Пашка, не слушая про сырники и пельмени. — На лапу врачам надо будет давать! Как это тебе ничего не надо!

Голос у него прямо вибрировал. Лиза опять прерывисто вздохнула:

— У меня же полис… и на лапу мне нечего давать в любом случае. Не волнуйся. Целую. Я перезвоню. Перезвоню, Паш.

И поспешно нажала на «отбой», потому что понимала, что сейчас разревётся. Случилось как раз то, чего она боялась — её положили в больницу, а Пашка остался один.

«Анемическая кома, — вот что сурово сказала ей участковая врачица, выписывая очередное направление. — У вас давление восемьдесят на пятьдесят, у вас гемоглобин — шестьдесят пять при норме в сто-сто двадцать, и вы ещё тут что-то спорите? Вы с ума сошли? Вы хотите впасть в анемическую кому?»

Лиза отнюдь этого не хотела. Сердце у неё колотилось где-то в горле, ладони стали холодными и мокрыми, пока она послушно ковыляла по коридорам — из одного корпуса на горе в другой, благо, тут они все были рядом, — там её крутили, вертели и просвечивали насквозь люди в белых и зелёных халатах, бесстрастные, как инопланетяне. Амбулаторная карта у неё в руках враз распухла от разных бумажек. Но «приземлили» Лизу, к её бесконечному изумлению, почему-то в гинекологии.

Она не представляла, как всё это рассказывать Ахмаду, но ей больше не к кому было обратиться. Леонид был далеко, и он накричал на неё гневно, испуганно и раздражённо, со своим обычным присловьем: «Куда тебя, дура, чёрт понёс, немедленно приезжайте обратно!». Лиза только смогла попросить прислать Пашке денег через Сбербанк и отбила звонок. У неё не было сил с ним препираться.

У неё оставался только Ахмад, и он, терпеливо выслушав её рассказ про грозящую кому и про непонятно откуда взявшийся гинекологический диагноз, спокойно проговорил:

— Вы не плачьте, Лиза.

— Я разве… я не плачу… — всхлипнула она, судорожно вытирая щёки ладонями.

— Я знаю, куда подъехать, — продолжал Ахмад так же размеренно, и Лиза успокаивалась, просто слушая его голос. — Дайте мне номер вашего сына, я позвоню ему, он соберёт ваши вещи, и мы вместе к вам приедем. Вы в приёмном покое? В гинекологии, я правильно понял?

Лиза кивнула, как будто он мог её видеть, и только потом выдавила:

— Да.

Ей показалось, что джип Ахмада чуть ли не мгновенно подкатил к застеклённым дверям приёмного покоя «женского» корпуса, где ей разрешили посидеть и подождать, пока привезут её вещи. Она быстро выскочила на крыльцо, а Пашка вылетел из джипа ей навстречу. Глаза у него были прямо в пол-лица, и он подбежал к ней галопом, но обнял её так осторожно, словно она была хрустальной.

— Ты не волнуйся, я в порядке, — торопливо проговорила Лиза, стараясь не шмыгать носом. — Меня просто обследуют и скоро выпишут, отец пришлёт тебе денег, и… и всё будет в порядке, в общем, абсолютно всё.

Поверх Пашкиного худого плеча, сквозь застилавшие глаза слёзы она умоляюще посмотрела на Ахмада, который терпеливо стоял поодаль с пакетами в руках. Поймав её взгляд, он шагнул вперёд.

— Ваш сын собрал вам вещи, — сдержанно произнёс он, протягивая ей один из пакетов. — А вот тут фрукты, сыр и гранатовый сок. Лаваш ещё. И помидоры. Донесёте? Сможете?

Второй пакет и вправду был набит битком.

— Господи, зачем?! — простонала Лиза, чуть ли за голову не хватаясь. — Вы не обязаны…

— Вы сказали — анемия, — прервал её Ахмад не терпящим возражения тоном. — Значит, гранатовый сок, фрукты… и не спорьте.

— Мама, пускай, — выдохнул и Пашка, умоляюще уставившись на неё.

Лиза посмотрела в его отчаянные, ставшие совсем детскими, глаза и опять чуть не заплакала. Но ей нельзя было при нём распускаться. Разнюниваться. Раскисать. Он сам изо всех сил держал себя в руках, тем более при Ахмаде.

— Вы не волнуйтесь, я отвезу вашего сына домой и вообще за ним присмотрю. Лечитесь спокойно, — так же безапелляционно заявил Ахмад, и Лиза услышала, как Пашка явственно скрипнул зубами, но вновь героически сдержался. Тут она едва не засмеялась.

Светловолосая медсестра высунулась из двери приёмного покоя и нетерпеливо окликнула её:

— Женщина, ну вы там скоро? У вас же направление, вас завотделением ждёт!

— Я пошла. Я позвоню, вы не волнуйтесь, — бодро, как могла, произнесла Лиза сразу обоим, поцеловала Пашку в щёку — получилось в скулу — и наконец поднялась обратно на крыльцо, держа в обеих руках пакеты. И даже не оборачиваясь, видела, как Ахмад и Пашка стоят рядом и смотрят ей вслед.

* * *

К тому времени, когда Лиза присела на стул возле сестринского поста гинекологического отделения, она уже мало что соображала. Ей даже есть перехотелось. Но что-то как раз про это и сказал врач в зелёном халате и шапочке, стремительно подошедший и усевшийся за стол перед нею.

— Меня зовут Андрей Ильич, я завотделением, — скороговоркой отрекомендовался он, глядя не в Лизину разбухшую за этот бесконечный день карточку, а на саму Лизу. — Вы, наверное, есть хотите? Вы с утра здесь? Так идите в столовую прямо сейчас, там ещё ужин дают.

По просторному коридору куда-то в дальний его конец, действительно спешили женщины разного возраста, в разноцветных халатах, окидывая любопытными взглядами сестринский пост, доктора и Лизу, примостившуюся на краешке стула.

У Лизы, наверное, округлились глаза, когда она при этих неожиданных словах уставилась на доктора, наконец-то внимательно его рассмотрев. Он был примерно Лизиных лет, высокий, широкоплечий, стул под ним казался детским, ручка в пальцах — игрушечной. Гинеколог? Полноте, батенька, как писал Чехов! Он, скорее, был похож на строителя. На прораба. На кузнеца-молотобойца. С такими-то ручищами.

К посту тем временем торопливо подошла дежурная медсестричка, круглолицая и темноволосая. Она, должно быть, издалека увидела завотделением. Тот развернулся к ней и сказал вполголоса, будто сканируя её цепкими карими глазами:

— Карина, вот Елизавету Павловну надо определить в палату.

Запомнил имя-отчество!

— Сохранение? — спросила медсестра, быстро глянув на Лизу, и раскрыла тетрадку, обычную школьную тетрадку в клеточку, видимо, со списком палат и пациенток.

— Гинекология, — пояснил доктор, забрал у неё тетрадку, пролистал и укоризненно добавил, понизив голос: — Ты зачем Ивашкину к беременным положила? У неё выкидыш, а они на сохранении. Она расстраивается, беременные расстраиваются. Это не дело. Переведи сейчас же.

Лиза снова захлопала глазами. Беременные и неведомая Ивашкина расстраиваются? Его это действительно волнует?

— Андрей Ильич, — заканючила Карина, нервно поправляя кокетливую белоснежную шапочку, — это ж три палаты перераспределять придётся!

Завотделением поднял бровь и проронил только:

— Перераспределяй.

И поднялся со стула, кивнув Лизе:

— Как устроитесь и поужинаете, Елизавета Павловна, зайдите ко мне в кабинет, я сегодня дежурный.

Лиза машинально кивнула, проводила его ошарашенным взглядом и начала «устраиваться».

Палата, куда её определила надувшаяся Карина, оказалась совершенно пустой, с четырьмя незанятыми кроватями и большим окном, за которым уже совсем стемнело. Но Лиза знала, что там, вдали, шумит и дышит море. Кровать она выбрала у самого окна, хотя догадывалась, что оттуда будет дуть. Третий этаж всё-таки, а ветра с моря неслись такие, что весь «женский» корпус на вершине горы будто слегка раскачивался.

Как корабль в бурю.

Лиза чувствовала себя не кораблём, но щепкой в бурю, когда послушно семенила по коридору вслед за Андреем Ильичом в смотровую. Этот день и без того стал для неё какой-то бесконечной постыдной пыткой: посторонние руки крутили и щупали её в таких местах, «куда солнце не заглядывает», — подумала она, вымучивая улыбку. Чувство юмора, похоже, к вечеру окончательно ей отказало. Но Андрей Ильич, словно ощущая её смятение и панику, всё время что-то рассудительно говорил и спрашивал, чтобы отвлечь от неприятностей осмотра.

— Да, это миома, запущенная и разросшаяся, — подытожил он наконец, снимая перчатки. — Многоузловая, с центрипетальным ростом узла. Она спровоцировала нарушения цикла по типу метроррагии, обильные кровотечения и, как следствие, анемию,

Лиза такие слова вообще впервые слышала. «Центрипетальный»! «Метроррагия!» По спине у не прошёл мороз.

— Но это не… злокачественная опухоль? — дрогнувшим голосом уточнила она.

— Миома — опухоль доброкачественная, — спокойно ответил доктор, — но мы для начала проведём биопсию. Гистологические анализы.

Лиза шумно выдохнула, а Андрей Ильич вздохнул и покачал головой:

— Елизавета Павловна, к гинекологу для профилактических осмотров надо обращаться регулярно, даже если вы считаете, что вам не на что жаловаться, а уж при таких явных нарушениях цикла вам давно следовало начать лечение.

Голос его был укоризненным, глаза — усталыми. Он как будто и вправду… переживал за неё?

— Ну да, я идиотка, — покаялась Лиза, торопливо влезая в принесённые Пашкой тапочки и старый, синий в горошек, халат. — Но вы понимаете… мы переезжали… и вообще, мне казалось, что это нормально… ну, кровит… у всех же кровит… у всех женщин, имею я в виду.

Боже, какая чушь! От осознания собственной тупости она покраснела и даже вспотела. На месте доктора она бы уже смеялась над такой дуростью в голос. Но Андрей Ильич не засмеялся, а отрывисто проговорил, сосредоточенно глядя на неё:

— Как вы питаетесь?

Лиза ещё сильнее покраснела, сразу поняв, куда он клонит. Хотела было соврать, но, посмотрев в его тёмные внимательные глаза, честно ответила:

— Наверное, не так чтобы очень хорошо. Денег не хватает. У меня сын. Подросток… и мы с ним одни. На переезд много денег ушло, приходится на всём экономить. Но у меня хорошая работа, всё наладится… и вообще, каша — это же здоровая пища, очень полезная. Как на диете… — договаривая это, она прямо кожей чуяла, что Андрею Ильичу очень хочется «возвести очи горе», как выражались в позапрошлом веке, и поспешно добавила: — А почему я задыхалась? Я думала, что плохо именно с сердцем… — она запнулась.

— Анемия — это по-старому малокровие, — пояснил доктор, усаживаясь на стул и беря в руки Лизину пухлую карточку. — Концентрация гемоглобина в крови снижается, в вашем случае, к сожалению, очень резко. Красные кровяные тельца переносят кислород, его вам катастрофически не хватало, отсюда вся симптоматика, — он потёр ладонями лицо. — Извините. Устал.

— Простите. Я пойду тогда, — покаянно произнесла Лиза и попятилась к двери смотровой. — Спасибо вам.

— То есть схема лечения вас не волнует? — Андрей Ильич посмотрел на неё с любопытством и улыбнулся. — Вас волнует только то, что я устал? Интересная вы женщина, Елизавета Павловна.

— Ну… я же не убегу никуда… — промямлила Лиза, снова вспыхнув до корней волос. — Завтра расскажете.

— В общем, так, — решительно заключил доктор, подняв руку и оборвав Лизин лепет. — Вам необходимо восстановить уровень гемоглобина хотя бы до нижней границы нормы. Поэтому на днях мы проведём биопсию опухоли и в ожидании результата будем колоть вам препараты железа, капать глюкозу, витамины, в общем, всё, что нужно, чтобы укрепить вас и подготовить к операции. Я бы рекомендовал абдоминальную гистерэктомию. Это ампутация матки с сохранением её шейки и части придатков. В Европе такую операцию рекомендуют всем женщинам после сорока пяти. Вам тридцать семь, у вас сын-подросток. Вы планируете ещё беременеть?

Всё это было как-то слишком для Лизы!

— Нет, я не планирую… я не замужем… в разводе, и да, у меня уже есть сын, почти взрослый… — ответила она, еле-еле шевеля губами.

Внимательно поглядев на неё, Андрей Ильич поднялся со стула:

— Давайте я провожу вас в палату. Мы потом с вами всё обсудим.

Лиза так устала, что даже не возражала, а покорно вышла вслед за ним из пахнущей дезинфекцией смотровой и заковыляла по коридору к своей палате. Она чуть было не прошла мимо, но доктор придержал её за локоть, направив к двери с номером «6».

— Да, точно, — через силу улыбнулась Лиза. — Палата номер шесть, как у Чехова.

— Любите Чехова? — внезапно поинтересовался Андрей Ильич.

— Нет, — честно ответила Лиза, подумав. — Он… он недобрый. То есть… как писатель недобрый, не как человек. Я знаю, что он любил своих больных. Но он ни одного своего героя не любил. Такое всегда заметно, — выпалив это, она спохватилась и поспешно добавила: — Но это моё сугубо личное мнение.

— Я не Чехов, я не обижусь, — хмыкнул Андрей Ильич, проходя вслед за ней в палату. — Вечер добрый, Маргарита.

Только сейчас Лиза заметила, что вторая койка у окна, напротив её собственной, теперь тоже занята. На ней сидела высокая, худая, черноволосая девушка лет на десять моложе Лизы, в розовом пушистом халатике и таких же шлёпанцах, бездумно смотрела в тёмное окно и грызла семечки, доставая их из пакета, а в другой пакет ссыпая шелуху. Она нехотя повернула голову, глянув на вошедших почти враждебно. Её чёрные густые брови нахмурились, яркие губы поджались. Но всё равно она была очень красива какой-то ведьмачьей красотой. Как панночка у Гоголя, зачарованно подумала Лиза.

— Угу, если он действительно добрый, — хмуро бросила она. — Я хочу выписаться. Надоело. Какой смысл мне тут валяться? Всё уже кончилось.

— Подлечиться же надо, — спокойно возразил доктор, а девушка только фыркнула, вызывающе раздув ноздри, и снова отвернулась к окну.

— Ивашкина, на укол, — просунулась в дверь голова Карины в белой шапочке, и девушка, покривившись, сползла с койки и направилась в коридор.

— Я вам назначил капельницу с глюкозой и витаминами, — проводив её взглядом, сказал Лизе Андрей Ильич. — А завтра утром вам начнут колоть железо. Вы у нас быстренько станете Железным Дровосеком, не беспокойтесь.

Лиза с трудом выдавила ответную улыбку.

Ночью она никак не могла заснуть, вертелась и крутилась на своей кровати, которая, слава Богу, не скрипела. Всё думала о том, как там Пашка один. Она, конечно, успела трижды за вечер ему позвонить. И каждый раз он с необычайным для него терпением, ни разу не огрызнувшись, заверял её, что всё «окнорм», он сварил себе пельмени, деньги в Лермонтове нашёл и сделал уроки. Про абдоминальную гистерэктомию Лиза, конечно, рассказывать ему не стала. Только заверила, что всё хорошо, её активно лечат. Осторожно спросила про Ахмада и услышала, как Пашка засопел в трубку, но так же сдержанно отозвался: мол, ничего особенного, привёз, высадил и уехал.

Ахмаду Лиза звонить не решилась. Впихнула в себя кусок привезённого им сыра с лавашем, запила гранатовым соком и послушно улеглась под капельницу, а потом — спать.

Но не спалось. Хотя после такого сумасшедшего дня ей следовало упасть и дрыхнуть без задних ног.

Соседка, Маргарита Ивашкина, «Ивашкина-с-выкидышем», о которой толковали на сестринском посту Карина и Андрей Ильич, допоздна сидела в холле у телевизора, а потом, не включая света и ни слова не говоря, вошла в палату, прошагала к своей кровати и тяжело улеглась. Лиза уткнулась носом в подушку и притворилась спящей.

— Что тебе ставят? Диагноз какой? — вдруг раздался в темноте хрипловатый голос соседки, и Лиза, вздрогнув, подняла растрёпанную голову. Маргарита глядела прямо на неё блестевшими в темноте глазами. — Ты замужем? Меня, кстати, зовут Марго. Не могу спать. Ты в карты играешь?

Лиза на миг ошеломлённо разинула рот, а потом подумала и отчиталась, как в школе на уроке:

— Лиза Миронова. Я в разводе, у меня сын в десятом классе. Ставят миому… и операцию предлагают, гистерэктомию, — она обнаружила, что произнесла это жуткое слово совершенно без запинки. — В карты играла, когда-то… очень давно. В «подкидного».

— Давай, иди сюда, сыграем, — распорядилась Марго, усаживаясь на постели и поджимая под себя босые ноги, как индианка. Нагнулась и ловко достала из тумбочки колоду карт. — Всё равно мы не спим. А могу погадать, хочешь? Я умею. У меня бабка вообще гадалкой была.

Она откинула со лба чёрные вьющиеся волосы. Тусклый свет из окна падал ей на лицо сквозь тонкие шторы.

— Не надо, — без раздумий отказалась Лиза. Она и вправду не хотела этого. Не хотела предопределённости. — Может, потом как-нибудь. Давай поиграем. А нас ругать не будут? Андрей Ильич…

— А мы потихоньку. У меня на телефоне охрененный фонарь, светит прямо как рыбацкий у моего мужа, — заявила Марго, пододвигаясь на кровати, чтобы Лиза могла сесть.

Они принялись резаться в «подкидного», как Лиза резалась когда-то в студенческой общаге — с азартом, страшным шёпотом обличая друг друга в мухлеже и то и дело прыская со смеху. Лиза рассказала Марго о своём переезде с севера, а та — что третий год пытается забеременеть, но ничего не получается. Ребёночка, с которым случился последний выкидыш, она за большие деньги зачала в краевой столице, в перинатальном центре, но опять неудачно.

— А ведь до третьего месяца доносила, уже думала, всё обошлось… Столько бабла отвалили, — угрюмо объяснила она, уронив руку с картами на колени и уже не заботясь о том, что Лиза их видит. — А возни сколько, ты бы знала! Овуляция наступила, муж меня в охапку и в Краснодар на машине, через перевал, в центр этот… я там валяюсь с ногами растопыренными, как лягушка, а он в баночку дрочит, чтобы меня осеменили, как корову какую-то. И всё без толку. Без толку! — она выругалась крепким мужицким матом, не открывая зажмуренных глаз. — Меня свекруха из дому выгонит, бесплодную сучку. А всё потому, что я аборт сделала, дура, в шестнадцать лет. Лучше бы тогда и родила… — она глубоко вздохнула.

Лиза робко погладила её по круглому плечу, а Марго лишь строптиво мотнула головой и через силу усмехнулась, распахнув мокрые глаза:

— Ты мне в карты не зырь, хитренькая!

— Я не зырю, — тоже вымучила улыбку Лиза.

Чужая боль, чужая беда всегда обжигала её гораздо сильнее собственной, тем более, когда она ничем не могла помочь. Это было ужасней всего. Как тут поможешь? Она представила свою жизнь без Пашки и вздрогнула всем телом. Она хотела ещё спросить, что за дикие такие, патриархальные устои у свекрови Марго, и как ко всему этому относится её муж, но вовремя прикусила язык.

Марго посмотрела ей в глаза, смешала карты и равнодушно бросила их обратно в тумбочку, резко её захлопнув, так, что Лиза снова вздрогнула.

— Давай спать, — проронила Марго. — Карина в полседьмого поднимет со своими градусниками чёртовыми, Ильич же дежурит.

Когда они уже улеглись, Марго окликнула Лизу:

— Эй! Ты не сразу соглашайся на эту… ктомию ихнююю. Может, ты ещё детей захочешь, — она приподнялась на локте, её огромные глаза лихорадочно заблестели. — Ильич, конечно, хороший врач и вообще мужик хороший, он тут с каждой дурой носится, как с родной, так что ему не всё равно. Но, может, ты лучше в край съездишь с этой миомой или ещё куда. Проконсультируешься. А?

— Я подумаю, — устало выдохнула Лиза.

Она могла бы многое сказать. Например, что у неё нет денег на поездки и консультации, а ещё нет человека, от которого ей захотелось бы рожать детей. Что у неё уже есть Пашка, которому почти шестнадцать, что ей самой почти сорок. Сорок лет — бабий век. И что она почему-то безоговорочно поверила Андрею Ильичу и не хочет перепроверять его диагноз.

Но у неё уже не было сил говорить это. Силы как-то сразу закончились.

Она посмотрела на мобильник — почти час ночи, — зажала его в руке и наконец провалилась в сон.