Вкус ее губ

- Месье Делакруа! Месье Делакруа, вы меня слушаете?

Голос пробивался сквозь вату воспоминаний, как сигнал тонущей радиостанции. Я моргнул, прогоняя наваждение, и уставился на сидящую напротив женщину. Кабинет был залит утренним солнцем - безжалостно высвечивающим пылинки в воздухе, морщины на лице клиентки и тот факт, что фикус на подоконнике я не поливал уже месяца два. Или три. К чёрту, пусть живёт как хочет. У него хотя бы нет клиентов, которые плачут на его плече.

Мадам Леблан - так она представилась, когда ввалилась в офис с полчаса назад - сжимала в пухлых руках мятую салфетку и смотрела на меня с надеждой утопающего, который только что понял, что соломинка, за которую он ухватился, - это на самом деле спичка. Тон была - «я всё знаю, но докажите». Таких я за год работы видел десятка полтора. Все одинаковые: глаза на мокром месте, нос красный, челюсть дрожит. У этой ещё и духи «Шанель №5» - те самые, которыми заливают, когда хотят казаться богаче, чем есть на самом деле.

- Простите, мадам, - я потёр переносицу, прогоняя остатки бессонной ночи. - Повторите, пожалуйста. С кем, по-вашему, изменяет вам муж?

- С ней! - мадам Леблан ткнула пальцем в фотографию, которую минуту назад положила на стол.

Фото было любительским, смазанным - видимо, снимали через грязное окно из машины, дрожащими руками и с надеждой на чудо. Мужчина лет пятидесяти, с брюшком и залысинами, целует в щёку блондинку с силиконовой улыбкой и грудью, которая явно пережила лучше времена, чем их брак. Типичный «уикенд в Ницце» за счёт фирмы. Или за счёт мадам Леблан - судя по её норковой шубке в двадцатиградусную жару.

- Я знаю, я чувствую! - её голос взлетел на полоктавы выше. - У него взгляд стал масляный, как у кота, который сметану украл. Он теперь каждую среду задерживается «на совещании»! Какие совещания в его возрасте, месье?!

Я подавил вздох профессионала. В её возрасте, мадам, совещания - это единственный способ вспомнить, что ты ещё мужчина, а не предмет интерьера. Но я этого не сказал. Клиентам не говорят правду. Клиентам говорят то, за что они платят. А платят они за иллюзию контроля над хаосом.

- Хорошо, мадам. Я займусь этим. - Я взял блокнот, сделал вид, что записываю что-то важное. - Оставьте контактные данные, я свяжусь с вами в течение недели.

- Недели?! - она всплеснула руками, едва не сбив лампу. - Месье, они могут успеть в Испанию съездить за неделю!

- Тогда оплачивайте срочный выезд. - Я кивнул на прайс-лист, приколотый к пробковой доске рядом с фотографией Эйфелевой башни. - Там всё указано.

Она обиженно поджала губы - видимо, надеялась на рыцаря на белом коне, который бросится спасать её брак за спасибо и коробку конфет. Забрала фото, сунула в потёртую сумку, заплатила аванс сотенной - новенькой, хрустящей, пахнущей типографской краской и отчаянием. Вылито: он ей изменяет, а она прячет деньги от него под матрасом. Классика.

Когда дверь за ней закрылась, я выдохнул воздух, которого не замечал, пока она была здесь.

- Синдром самозванца, - сказал я фикусу. - Называется. Она думает, что я крутой детектив. А я думаю, что я просто мужик с лицензией и пистолетом, который недостаточно умён, чтобы найти свою бывшую.

Фикус промолчал. Мудрый был фикус. Я его за это уважал. Больше, чем большинство людей.

Секретаря у меня не было. Был автоответчик - выпуска позапрошлого года, записывающий сообщения на кассеты, потому что я консервативный динозавр, который не доверяет облачным хранилищам. Был ещё фикус, который я поливал раз в полгода, и то по ошибке приняв за виски. И была кофеварка, которая шипела как рассерженный кот, когда я наливал воду не того уровня. Я налил себе порцию - чёрную, без сахара, горькую, как моя жизнь после того, как она ушла.

Подошёл к окну.

Бульвар Сен-Жермен внизу кишел муравьями-людьми. Куда-то бежали, спешили, боялись опоздать на свою никчёмную жизнь. Курьеры на велосипедах, туристы с картами, продавцы круассанов, полицейский, который уже третий час пил кофе в одном и том же кафе и делал вид, что следит за порядком. А я стоял наверху и думал: ровно год назад в этот же день я проснулся с Мирой под боком, и она шептала мне на ухо что-то по-итальянски, чего я не понимал, но от чего улыбался как дурак.

Один год. Один год, две недели и три дня.

Сначала я искал. Полгода как бешеный. Оббил пороги всех моргов от Парижа до Марселя, всех отделов полиции, всех больниц. Потратил все сбережения на информаторов, которые в итоге приносили чушь. «Видели женщину с зелёными глазами в Ницце». «Похожая работала официанткой в Лионе». «У неё была сестра в Швейцарии, может, она там». Сестра? Мира говорила, что она одна. Но Мира вообще много чего говорила.

Например, что она фрилансер-переводчица. Переводчица, которая не знает немецкий - нелепо, да? Я заметил эту оговорку на третьем свидании, но списал на усталость. Идиот. Частный детектив, который не может раскусить собственную женщину. В моём деле это называется «потеря объективности». В обычной жизни - «ослеплён любовью». В кабинете психиатра - «диагноз».

Полиция развела руками. «Мадмуазель совершеннолетняя, месье. Имеет право не выходить на связь». Друзья советовали забыть. «Алекс, просто переспи с кем-нибудь. Баб в Париже - как грязи».

Я пробовал. Два раза. Первая плакала после секса и спрашивала, почему я называю её «Мира». Вторая просто ушла, сказав: «Ты даже не смотрел на меня, ты смотрел сквозь меня». Обе были правы. С тех пор я не пробовал. Ограничивался виски, работой и фикусом. Компания, конечно, ещё та. Но они хотя бы не спрашивают, почему я проснулся в три часа ночи с криком.

Телефонный звонок сегодня утром выбил меня из колеи.

Я сидел за столом, листал вчерашнюю «Монд» и пытался убедить себя, что завтра начну новую жизнь - брошу пить, куплю новую куртку, может быть, даже полью фикус. Аппарат зазвонил - стационарный, тот, который я держу на случай важных клиентов и звонков от мамочек, потерявших йоркширских терьеров. Я снял трубку, лениво подумав: «Ещё одна измена, ещё один разбитый брак, ещё один день в офисе».

- Делакруа слушает.

- Алекс, - голос в трубке был низким, хриплым, с металлическими нотками - как у робота из старых фильмов. Или у человека, который использует модулятор, потому что не хочет, чтобы его опознали. - Ты всё ещё ищешь Миру?

Воздух кончился. Я замер, вцепившись в трубку так, что костяшки побелели. Внутри что-то щёлкнуло - как затвор пистолета перед выстрелом.

- Кто это? Откуда у вас номер?

- Неважно. Важно, что я знаю, где она. И знаю, почему ушла.

Статистика внутри меня завопила: «Ловушка! Бросай трубку, идиот! Слишком хорошо, чтобы быть правдой!». Но год пустоты внутри заорал громче. Год поисков, год ночных кошмаров, год пустой половины кровати.

- Говори.

- Встреча сегодня в шесть. Старый порт Марселя, док номер семь. Приходи один. Если увижу хвост или полицию - ты никогда её не найдёшь.

- Если это ловушка, я...

- Если это ловушка, ты ничего не потеряешь, кроме себя, - перебил голос. - А себя ты, судя по голосу, уже потерял.

Гудки.

Я медленно положил трубку на рычаг. Руки тряслись - мелко, противно, как у алкоголика перед первой утренней дозой. Надо было взять себя в руки. Но как взять в руки то, что рассыпается на молекулы при малейшем прикосновении?

- Ну что ж, Мира, - сказал я пустой комнате. - Посмотрим, кто кого переиграл.

Марсель. Старый порт. Док номер семь.

Я знал это место. Знал, потому что год назад объездил все доки в поисках её следов. Тогда мне казалось, что она просто уехала - может быть, в Марокко, может быть, в Италию. Что я найду её сидящей на чемодане в зале ожидания, с билетом в один конец и слезами на глазах. Что она скажет: «Прости, я испугалась». Что мы обнимемся и всё будет хорошо.

Наивный идиот.

Сейчас я понимал: док номер семь - это не место для романтических встреч. Это место, где от тебя избавляются. Как от больного зуба. Как от ненужной улики.

Я достал «Глок» из сейфа за картиной с подсолнухами - Ван Гог, подделка, купленная на блошином рынке за двадцать евро. Пистолет лёг в руку привычно, как старая перчатка. Проверил магазин - полный. Передёрнул затвор - металлический щелчок прозвучал как обещание. Второй магазин - в карман куртки. Третий - в бардачок машины. Наличные - в разные карманы, на случай если обворуют. Паспорт - во внутренний карман, туда же запасные ключи и зажигалка.

- Профессионал, блин, - сказал я своему отражению в зеркале.

Отражение выглядело неважно. Под глазами - круги, как у панды. Щетина - трёхдневная, хотя я брился вчера. Взгляд - загнанный, бешеный, как у зверя, который чует капкан.

- Пора, - сказал я отражению.

Оно не ответило.

Трасса А6 до Марселя - это, по сути, прямая линия от Парижа к Средиземному морю. Пейзажи меняются медленно: сначала пригороды с их унылыми многоэтажками, потом поля с подсолнухами - они всегда казались мне насмешкой, учитывая картину в офисе, - потом холмы Прованса с их выцветшей зеленью и старыми фермами.

Я ехал в левой полосе, обгоняя фуры и семейные универсальі. Стрелка спидометра дрожала на ста сорока. Старый «Пежо» трясся, но держался - спасибо японским инженерам, которые делали французские машины в восьмидесятых. Или немецким? Какая разница.

Я выключил радио - попала какая-то французская попса про любовь. Тексты про «mon amour» и «toujours» звучали как издевательство. Включил классику - Бах, «Токката и фуга». Орган. Тяжело, мрачно, как раз под настроение.

Мысли бежали по кругу. Мира. Её улыбка. Её руки на моей груди. Её голос, когда она шептала моё имя в темноте. И её молчание - год молчания, которое разъедало меня изнутри.

Кто звонил? Откуда он знает номер? Почему Марсель?

Вопросов было больше, чем ответов. Но я знал одно: если есть хотя бы один шанс из ста, что Мира там - я поеду.

Марсель встретил меня запахом моря, рыбы и дешёвого табака. Коктейль, от которого у туристов текут слюни, а у местных слезятся глаза. Старый порт - отдельный мир. Мир контрабандистов, рыбаков, бездомных и тех, кто не хочет, чтобы их нашли. Или тех, кто хочет найти - и умереть.

Я припарковался за два квартала до дока номер семь - не хотел, чтобы машину заметили раньше времени. Вышел, огляделся. Солнце клонилось к закату, крася старые здания в кроваво-красный цвет. Чайки орали как резаные - похоже, у них тоже был тяжёлый день.

Я достал пистолет, проверил ещё раз. Потом сунул за пояс под куртку - справа, чтобы выхватывать правой рукой. Сверху натянул джинсовку - так не так заметно. Карманы: паспорт, наличные, запасной магазин, фонарик. И - старая фотография Миры, которую она подарила мне в первые дни. На ней она смеётся, ветер треплет волосы, глаза щурятся от солнца. Сказала тогда: «Держи, чтобы не забыл, как я выгляжу». Я засмеялся: «Разве такое забудешь?»

Забыл. Нет. Просто перестал быть уверенным, что помню правильно.

- Если ты там, Мира, - сказал я тихо, - дай знак. Хотя бы крикни.

Ветер донёс только запах солярки.

Док номер семь находился в самом конце пирса. Огромный, полуразрушенный ангар из рифлёного железа, который, судя по виду, не использовался лет двадцать. Ржавые стены, местами прорванная крыша, выбитые окна. Вокруг - контейнеры, мусор, старые покрышки. И запах - солярка, йод и ещё что-то сладковато-гнилостное. Тухлая рыба? Или хуже.

Я прошёл вдоль пирса, стараясь ступать тихо, но старые доски скрипели под ногами как контрабас. Шумно. Слишком шумно. Если там засада - меня услышат за минуту и встретят как дорогого гостя. С пулей в лоб.

Ворота ангара были приоткрыты - метровый просвет, из которого тянуло холодом и темнотой. Я замер у входа, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гудит в дырах крыши, да где-то далеко - сирена портового буксира. И моё сердце - слишком громко, слишком часто.

- Ну, Мира, - прошептал я. - Ты там или нет?

Шагнул внутрь.

Темнота обступила мгновенно - даже свет из ворот не проникал дальше первых метров. Я остановился, давая глазам привыкнуть. Вокруг - силуэты бочек, ящиков, какой-то техники под брезентом. В нос ударило ржавчиной и плесенью. Где-то капала вода - мерно, как метроном.

- Я пришёл, - сказал я в пустоту.

Тишина.

- Я сказал - я пришёл! - повторил громче.

Сделал шаг, другой. Рука на пистолете - не вынимая, но готовая выхватить за долю секунды.

Вдруг в глубине ангара зажёгся свет - тусклый, желтоватый, от переносной лампы, висящей на крюке. В круге света стояла фигура.

Мира.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом пустилось в галоп.

Я узнал её - изгиб плеч, посадку головы, даже силуэт. Она стояла неподвижно, как статуя, лицом ко мне, но черты не различались - слишком яркий свет бил сзади.

- Мира? - мой голос сел, превратился в сип.

Она не ответила.

- Мира, это я, Алекс. Ответь.

Ни звука.

Я шагнул ближе - и тогда понял, что что-то не так. Она стояла слишком прямо. Слишком неподвижно. Руки - по швам. Голова - чуть наклонена. Как манекен в витрине магазина. Как кукла, у которой вынули батарейки.

- Мира?

А потом из темноты за её спиной вышел человек. Высокий, в длинном чёрном пальто, с капюшоном, скрывающим лицо. В руке - пистолет с глушителем. Длинный, чёрный, с оптическим прицелом. Профессиональная игрушка.

- Здравствуй, Делакруа, - сказал он знакомым механическим голосом из телефона.

- Где Мира? Что с ней? - я уже выхватил «Глок», наставил на незнакомца.

- Прямо перед тобой, - он сделал шаг в сторону, и я увидел её лицо полностью.

Это была Мира. Та же форма губ, тот же изгиб бровей, тот же шрам на подбородке - маленький, почти незаметный. Но глаза - пустые. Абсолютно пустые, как у дорогой куклы, которую забыли закрыть. Ни страха, ни радости, ни узнавания. Ни боли, ни надежды. Только пустота.

- Что вы с ней сделали? - мой голос дрожал от ярости. Я чувствовал, как пистолет ходит ходуном в руке, и не мог это контролировать.

- Сделали? - человек в капюшоне усмехнулся. - Мы её создали, Делакруа. За год до твоего знакомства. А ты просто попал в нужное время в нужное место.

- Что ты несёшь?

- Мира - агент. Лучший из лучших. А ты был её заданием. - Он говорил спокойно, почти лениво, как профессор, читающий лекцию. - Отвлечь, усыпить бдительность, выведать, что ты знаешь о деле «Феникс». Но она, дура, влюбилась. Пришлось забирать, перепрограммировать.

Мир вокруг меня пошатнулся. Я чувствовал, как бетонный пол уходит из-под ног - хотя стоял твёрдо.

- Не верю.

- А зря, - человек поднял пистолет. - Но сейчас не до веры. Ты узнал слишком много. Прощай, Делакруа.

Грохот выстрела разорвал тишину.

Я прыгнул в сторону, за бочки. Пуля взвизгнула, высекая искры из металла - сантиметрах в десяти от моего уха. Ответная очередь - «Глок» застучал короткими, хлёсткими. Человек в капюшоне ушёл в укрытие.

- Мира! Беги! - заорал я.

Она даже не пошевелилась. Стояла и смотрела в пустоту. Как памятник самой себе.

- Бесполезно, - крикнул киллер из-за железной балки. - Она не слышит. Не видит. Она - пустышка. Через час привезут другую. А эту - в расход.

- Какую другую?

- Не твоё дело, Делакруа. Твоё дело - умереть.

Я выглянул из-за бочки, выстрелил дважды. Попал? Кажется, задел плечо - противник охнул, выронил оружие, прижался к стене.

- Не двигаться! - я выскочил из укрытия, наставив «Глок» на него.

Капюшон слетел - под ним оказалось обычное лицо. Короткий ёжик седых волос, шрам через всю щёку - старый, белый, от уха до подбородка. Холодные глаза, смотрящие на меня без страха. Без ничего.

- Ты труп, Делакруа, - сказал он, улыбаясь. - Меня не волнует. Главное, что я сделал своё дело.

- Какое дело?

- Отвлёк.

В этот момент за спиной раздался скрежет - открылась потайная дверь в стене ангара, и оттуда хлынули люди в чёрном. Трое. С автоматами.

Я рванулся к Мире, схватил её за руку - она не сопротивлялась, но и не шла. Как мешок с костями. Как тело без души.

- Мира! Очнись!

Бесполезно.

Её губы шевельнулись. Почти беззвучно. Я наклонился ближе, чувствуя запах - не её духов, нет, больницы, лекарств, чего-то чужого.

Она прошептала одними губами одно слово: «Беги».

И в этот момент прогремел взрыв.

Взрывная волна швырнула меня в стену. Я ударился головой, и мир погас, как выключенный телевизор. Только звон в ушах. И темнота.

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание ушло в небытие - огонь, пожирающий ангар. И её лицо.

Мира стояла в центре пламени и смотрела на меня. И в пустых глазах вдруг мелькнула искра.

Искра узнавания.

Или мне просто показалось?

Наверное, показалось.

Потому что надежда - это тоже иллюзия. Такая же, как любовь. Такая же, как статистика.