Его секретная жена, его публичный позор

Он стоял там, идеально скроенный силуэт на фоне резкого флуоресцентного света коридора клиники. Борис Логинов передо мной был незнакомцем. Дорогие часы на его запястье, холодный расчет в глазах, сама аура власти — все это не имело ничего общего с нежным, простым работягой, за которого, как я думала, я вышла замуж.

— Хорошо, — услышала я свой тихий голос. Я была всего лишь терапевтом из скромной семьи. Какой у меня был выбор?

Он повел меня к гладкой черной машине, которая, вероятно, стоила больше, чем весь мой многоквартирный дом. Водитель открыл мне дверь.

Внутри пахло дорогой кожей и чужими духами. На сиденье лежала пушистая розовая подушка с вышитыми золотом инициалами «Э.Б.». Эвелина Бельская. Конечно.

Я почувствовала прилив чего-то — не совсем гнева, скорее тупой, пульсирующей боли. Я взяла подушку и положила ее на коврик, совершив маленький, жалкий акт неповиновения.

Мой Боря — тот, кого я знала — водил старый пикап, который всегда пах опилками и кофе. Он год копил, чтобы заменить изношенные шины. Эта машина, эта жизнь — они были из другой вселенной.

Поездка прошла в молчании. Напряжение в маленьком пространстве было удушающим. Я смотрела в окно на размытые огни города, чувствуя себя как в кино, а не в собственной жизни.

Он привез меня в «White Rabbit», самый эксклюзивный ресторан города. Такое место, куда записываются за полгода.

Мое сердце сжалось. Мы с Борей однажды проходили мимо этого места. Я прижалась лицом к стеклу, как ребенок, любуясь хрустальными люстрами и красиво одетыми посетителями.

— Однажды, Алиса, — пообещал он, обнимая меня за плечи. — Когда мой большой проект окупится, я приведу тебя сюда. Мы закажем все из меню.

И вот я здесь. Но мечта превратилась в кошмар.

Я чувствовала себя не в своей тарелке в своем простом рабочем платье среди моря шелка и драгоценностей. Борис, однако, вписывался идеально. Метрдотель приветствовал его по имени, слегка поклонившись.

Нас провели к уединенному столику с видом на весь город. Борис заказал для нас обоих на беглом французском, даже не потрудившись спросить, чего я хочу.

Он подождал, пока официант нальет вино и удалится, прежде чем наконец заговорил. Его голос был холодным, как лед в стаканах с водой.

— Когда ты поняла?

Я уставилась на него, бокал с вином дрожал в моей руке.

— Сегодня, — прошептала я. — В клинике. Когда она показала мне твою фотографию.

Он медленно кивнул, его выражение лица было непроницаемым.

— Понятно. — Он пододвинул ко мне бокал вина. — Пей.

Это было не предложение. Это был приказ.

— Мне нужно, чтобы ты повела себя разумно, Алиса, — сказал он тихим, опасным голосом. — Мы с Эвелиной женимся. Наши семьи планировали это годами. Ты была... непредвиденным осложнением.

У меня перехватило дыхание.

— Осложнением?

Он наклонился вперед, его глаза впились в мои.

— Я предлагаю тебе и дальше оставаться моей женой. В тайне, конечно. Ты можешь оставить квартиру. Я буду обеспечивать тебя щедрым ежемесячным содержанием. Все, что тебе нужно делать, — это молчать. Вести себя прилично.

Наглость этого предложения лишила меня дара речи.

— Ты хочешь, чтобы я была твоей любовницей? — спросила я, слова на вкус были как яд. — Твоей тайной женой, спрятанной, пока ты живешь своей настоящей жизнью с ней?

Жестокая улыбка коснулась его губ. Она не достигла его глаз.

— Не льсти себе, Алиса. Это не про любовь или желание. Я ничего к тебе не чувствую. Мое тело ничего к тебе не чувствует. Считай это... выходным пособием. Платой за оказанные услуги.

Оказанные услуги. Он говорил о двух годах, когда я любила его, заботилась о нем, строила с ним жизнь.

— Ты спасла меня, — продолжил он деловым тоном. — Я благодарен. Поэтому я оплачу этот долг. Назови свою цену. Чек. Дом. Все, что захочешь. А потом исчезнешь.

Боль была такой сильной, что казалась физической, словно кулак сжимал мое сердце. Но сработала моя профессиональная выучка. Я сохранила непроницаемое выражение лица. Я не позволю ему увидеть, как я сломалась.

— А как же наше свидетельство о браке? — спросила я, мой голос слегка дрожал. — Оно ничего не значит?

Он фыркнул, короткий, резкий звук презрения.

— Эта бумажка? Она бессмысленна. Я подписал ее, когда не помнил, кто я. Это была ошибка. Продукт обстоятельств.

— Чувства были настоящими, Боря, — взмолилась я, имя сорвалось с губ прежде, чем я успела его остановить.

Его лицо ожесточилось.

— Меня зовут Борис. И «Боря», возможно, что-то к тебе чувствовал. Но я не Боря. Наши миры слишком разные. Нам никогда не было суждено быть вместе.

Он отпил вина, его взгляд был непоколебим.

— Я не причиню боль Эвелине. Она ждала меня два года. Она не заслуживает боли.

А я? Чего заслуживала я?

Слезы жгли глаза, но я сглотнула их. Я не буду плакать перед ним. Я подняла подбородок.

— Хорошо, — сказала я холодным голосом. — Я возьму деньги.

Если он собирается свести нашу любовь к сделке, то я возьму то, что мне причитается. Он был должен мне за два года моей жизни, которые я ему отдала, за долги, которые я взяла, чтобы оплатить его медицинские счета, когда я его нашла.

На его лице отразилось облегчение.

— Хорошо. Мой юрист подготовит контракт.

— А ресторан? — спросила я с горечью во рту. — Ты привел меня сюда. В место, куда я всегда хотела попасть.

На миг в его глазах что-то промелькнуло. Призрак человека, которого я знала.

— Я помнил, что ты хотела сюда прийти, — сказал он почти мягко.

Мое сердце глупо дрогнуло.

Затем зазвонил его телефон.

Рингтоном был женский голос, сладкий и хихикающий. «Борис, любовь моя, ответь!» Это была Эвелина.

Вспышка тепла в его глазах исчезла, сменившись мгновенной тревогой. Он тут же ответил.

— Эвелина? Что случилось? — его голос был полон нежной тревоги, которую он никогда не проявлял ко мне, ни разу с тех пор, как «вернулся».

Я не слышала ее ответа, но его лицо становилось все более напряженным.

— Хорошо. Не двигайся. Я уже еду, — сказал он, повесив трубку.

Он резко встал, схватив меня за руку.

— Пойдем. Нам нужно идти.

— Куда идти? Что случилось?

— Эвелине приснился кошмар. Она напугана, — сказал он, вытаскивая меня из ресторана так быстро, что я чуть не споткнулась.

Кошмар. Он вытаскивал меня с нашего «делового ужина», потому что его невесте приснился плохой сон. Абсурдность этого была ошеломляющей.

Мы приехали в огромное поместье, больше похожее на замок на холме. Он не сбавлял скорости, просто протащил меня через парадный вход и вверх по широкой лестнице.

— Ей нужен терапевт, — сказал он напряженным голосом. — Это ты. Иди успокой ее.

Он подтолкнул меня к богато украшенным двойным дверям. Он использовал меня. Я не была его женой, даже не воспоминанием. Я была инструментом для успокоения его драгоценной невесты.

Он открыл двери. Эвелина в шелковом халате сидела на огромной кровати. В тот момент, когда она увидела Бориса, она выскочила и бросилась ему в объятия, полностью игнорируя мое присутствие.

— Борис! Мне приснился такой ужасный сон! — завыла она. — Мне приснилось, что ты меня бросил!

— Никогда, — пробормотал он, гладя ее по волосам. Он взял ее лицо в ладони и глубоко поцеловал. — Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить.

Он отстранился и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажив грудь. Там, над сердцем, была татуировка. Изящный, сложный узор одной цветущей розы с буквой «Э», вплетенной в стебель.

— Видишь это? — сказал он ей, его голос был низким гулом преданности. — Я сделал это для тебя, любовь моя. Символ моего сердца, которое принадлежит только тебе.

Я уставилась на татуировку, и последний остаток воздуха покинул мои легкие.

Год назад Боря пришел домой с такой же татуировкой. Он сказал мне, что это роза для меня, потому что, по его словам, моя любовь позволила ему снова расцвести. Он сказал, что инициал означает «Eternity» — вечность. Он солгал. Он означал «Эвелина».

Это всегда было для Эвелины.

Я повернулась, чтобы уйти. Я не могла дышать в этой комнате ни секунды дольше.

— Куда это ты собралась? — голос Бориса был резким, пронзившим мой туман боли.

— Моя работа сделана, — сказала я, не оборачиваясь. — Кажется, с ней все в порядке. Я не обязана оставаться.

— Обязана, если хочешь получить это обратно, — сказал он холодно.

Я обернулась. Он что-то держал в руке. Маленькую деревянную коробочку.

Мое сердце ушло в пятки. Это была музыкальная шкатулка моего отца. Единственное, что у меня от него осталось. Я думала, что продала ее полтора года назад в ломбард, чтобы покрыть последние медицинские счета Бори. Это разбило мне сердце, но я бы сделала для него все, что угодно.

И она была у него. Все это время.

— Останься, — приказал он, его глаза были как льдинки. — Или ты больше никогда ее не увидишь.