Из тюремной камеры — в мишень миллиардера

Небо стало багровым, болезненно-серым. Дождь наконец прекратился, но утренний воздух был плотным и колючим.

Губы Евдокии были бледными, мертвенно-синими. Все ее тело сковала неукротимая дрожь. Она больше не чувствовала ног.

Тяжелые механизмы железных ворот заскрипели. Металлические створки медленно распахнулись внутрь.

Сердце Евдокии слабо и больно екнуло. Она попыталась шагнуть вперед, но ноги не сгибались. Она споткнулась и чуть не упала лицом в гравий.

По подъездной дорожке шел не Эдуард.

Это был господин Зеленин.

«Дядя Зеленин», — прохрипела Евдокия. Ее голос совсем пропал, превратившись в сухой скрежет. Она посмотрела на него широкими, полными надежды глазами. Он отец Элеоноры. Он ее знает. Он ей поможет.

Господин Зеленин остановился в метре от нее. Он держался неестественно прямо, сцепив руки. От взгляда его глаз у Евдокии все внутри оборвалось. Это была леденящая, бездонная скорбь, застывшая в нечто более твердое, чем ненависть.

Он расстегнул прозрачный водонепроницаемый пакет для улик, который держал в руке. Он вытащил знакомый серебристый смартфон. Телефон Элеоноры.

Он подошел ближе и ткнул ярким экраном прямо в лицо Евдокии.

«Читай», — сказал он голосом, лишенным всякого тепла, словно скрежет камней.

Евдокия заставила свои затуманенные глаза сфокусироваться. Это было сообщение от Элеоноры.

«Дуня, я в „Бархатной комнате". Тебе нужно приехать. Мне немного страшно».

Евдокия отчаянно закивала. «Я знаю! Но я сказала ей, что не смогу приехать! У меня был семейный ужин!»

Господин Зеленин издал звук, похожий одновременно на смех и рыдание. Он провел большим пальцем по экрану вверх.

Там был ответ Евдокии: «Прости, Эля, застряла на этом семейном сборище».

Но прямо под ним, с отметкой времени на десять минут позже, было еще одно сообщение, отправленное с телефона Евдокии.

«Ладно. Раз ты ведешь себя как ребенок, я приеду составить тебе компанию. Жди меня там».

Вся кровь отхлынула от головы Евдокии. Мир накренился.

«Нет, — прошептала она, так сильно мотая головой, что в шее хрустнуло. — Нет, я этого не отправляла! Кто-то взял мой телефон! Или это подделка!»

«Все еще лжешь», — выплюнул господин Зеленин, его голос вибрировал от неприкрытой отцовской агонии. — «Она ждала тебя в этой дыре, потому что ты ей так сказала. Ждала, пока эти животные ее не нашли».

«Это была не я!» — вскрикнула Евдокия, пытаясь дотянуться до телефона.

Руки были слишком тяжелыми. Она не могла их поднять.

Господин Зеленин выхватил телефон и отступил от нее, словно она была заразной.

«Господин Макаров вас не примет, — сказал он, и его голос стал ледяным. — Он велел мне передать вам сообщение. Убирайтесь из Москвы. И никогда больше не показывайтесь ему на глаза».

Эти слова ударили ее, как настоящий удар в грудь. Вся эта ночь пыток — ледяной дождь, унижение — все было напрасно. Для него это была просто шутка.

«Пожалуйста», — выдохнула она, чувствуя, как зрение темнеет по краям.

«Самое большое сожаление в моей жизни, — сказал господин Зеленин, глядя на нее сверху вниз, — это то, что я позволил своей дочери подружиться с такой ядовитой змеей, как ты».

Это был последний удар.

Ноги Евдокии окончательно подкосились. Она рухнула на мокрый, острый гравий, с размаху ударившись коленями о землю.

Господин Зеленин повернулся к ней спиной. Он пошел вверх по дорожке, и тяжелые железные ворота с оглушительным лязгом захлопнулись за ним.

Евдокия стояла на коленях в грязи. Утреннее солнце наконец пробилось сквозь тучи, согревая ей спину, но она не чувствовала тепла. Ее мозг был парализован паникой. Улики были налицо. Поддельные, но они были.

Она не знала, как долго простояла на коленях.

Хруст шин по гравию вернул ее к реальности. Изящный черный седан остановился в нескольких сантиметрах от ее ног.