Ее призрачный рыцарь

Дождь, который сейчас лил с неба, словно кто-то решил вылить всю воду, содержащуюся в низких тучах, почему-то был каким-то мерзким, неприятным, как будто ему захотелось показать, какое настроение у того, кто вершит судьбы простых людей.

Остатки листьев, которые еще пока болтались на деревьях, готовились дождаться единственного порыва ветра, чтобы как можно быстрее сорваться со своих ножек на мокрых деревьях и улететь подальше отсюда или покрыть оставшиеся прогалки на земле жидким ковром.

Вся погода, которая с утра царила в поместье, словно бы говорила, что она выступает предместником какого-то серьезного и очень печального события. А, может быть, и не просто события, а чего-то траурного, возможно, смерти или очень долгого сна.

Стены роскошного особняка, мокрые от непрекращающегося уже который день дождя, выглядели темными, словно собрали в себя всю печаль мира. Остатки лиан плюща, которые летом придавали всему строению легкость и задор, словно это какое-то молоденькое деревце, сейчас, наоборот, создавали впечатление, что весь этот дом вместе с его обитателями запутались в гигантской паутине.

Ворота, через которые можно было попасть непосредственно к парадному въезду в особняк, были распахнуты настежь, открывая взгляду случайно забредших сюда прохожих слуг, которые суетливо передвигались по двору, словно муравьи в каком-то своем, одним им ведомом мире.

Но если заглянуть во двор немного глубже или пройтись взглядом по окнам, то создается явное впечатление того, что дом находится в каком-то оцепенении.

В ворота особняка вкатился весьма простой и неприметный экипаж, который известил всех о своем прибытии ржанием лошадей. Причем, несмотря на его неприметный внешний вид, запряжен он был тройкой вороных лошадей.

Те, кто хотя бы что-то понимает в лошадях, глядя на этих великолепных породистых скакунов, сразу понимал, что на таком скромном экипаже явно оказался здесь не самый простой человек, обладающий очень большим состоянием. Ну, или такой экипаж был приехавшему подарен кем-то очень влиятельным и состоятельным.

Где-то в глубине особняка, в огромной спальне с окнами, выходящими на парк с прудом и лебедями, на кровати лежала бледная молодая женщина. Волосы спутались и разметались по подушкам с кружевными оборками. Она в изнеможении закрыла глаза и тяжело дышала. Она пыталась родить ребенка уже часов пять, но все никак не получалось. Поэтому ее супруг, молодой граф решил послать за доктором в надежде, что тот поможет хоть что-то сделать – повитухи, которые окружили кровать роженицы, сделать уже не могли ничего – младенец никак не хотел покидать утробу матери.

Маленькая девочка со светлыми, пшеничного цвета, волосиками, уложенными в аккуратные локоны, и огромными голубыми глазами опасливо выглядывала из-за портьеры, закрывавшей входную дверь в спальню – она не понимала, отчего мама так громко кричит, и почему до сих пор лежит в кровати. Вроде и не утро уже, а она все никак не поднимается.

Мужчина в простом костюме и черном плаще вошел в спальню, отодвинув в сторону девочку и жестом приказал всем расступиться от кровати.

Молодой мужчина, встретивший гостя, аккуратным, но сильным жестом развернул девочку и выпроводил из комнаты, передав на руки высокой статной женщине в темном платье с высоким воротником, заколотым брошью на сухой и тонкой шее. Женщина лишь молча кивнула, взяла девочку за руку и увлекла за собой в сторону оранжереи в другом крыле особняка.

В спальне в это время молодая женщина в очередной раз протяжно закричала, словно пытаясь собраться с силами для того, чтобы выпустить из своего чрева маленького малыша, которому уже давно было пора оказаться на свете.

Мужчина в черном плаще внимательно смотрел на роженицу, слегка покачивая головой, словно пытался что-то разглядеть. Но вот что именно, никому из окружающих понятно точно не было.

Спустя несколько мгновений он взял руку женщины, придерживая ее за запястье и что-то отсчитывая, тихонько шевеля губами.

В какой-то момент он повернулся к мужчине, стоявшему до сих пор в дверях комнаты, и печально вздохнул. Он ничего не стал сейчас говорить, лишь сдавил руку женщины. Та опять вскрикнула и обмякла. И тут же тишину разрезал тихий, больше похожий на писк, плач младенца. Тут же одна из повитух бросилась к женщине, чтобы подать ей только что принятого ребенка, но была остановлена властным жестом руки врача. Он лишь покачал головой и аккуратно положил руку женщины ей на грудь.

– Увы, граф, тут я был бессилен, – он старался не смотреть в глаза молодому мужчине. – Она отдала свою жизнь за жизнь Вашего ребенка.

– У Вас дочка, граф! – повитуха протянула закутанного в тонкое одеяло малыша молодому мужчине и заискивающе заглянула в глаза графу.

– Моя Катрин, – тяжело вздохнул граф и, не взглянув на малышку, вышел из комнаты.

***

В особняке царило какое-то нездоровое оживление – слуги сновали в разные стороны, но делали это практически молча. Вся палитра звуков, расстилавшаяся над парком, окружавшим особняк, целиком состояла из храпов, писков, ржания, хрюканья разных животных, а также скрипа колес телег, тачек и перегоняемых туда-сюда экипажей. Слова людей слышались очень и очень редко.

На фасаде дома виднелись черные траурные ленты, а ворота были распахнуты настежь, словно в поместье опять кого-то ждали.

Все небо было окутано тяжелыми темными тучами, опустившимися настолько низко над деревьями в парке, что, казалось, небо вот-вот упадет на эти деревья, а потом и раздавит сам особняк вместе с теми, кто в нем находится. Но дождя не было с самого утра, хотя ночью был ливень, который изливался с неба на протяжении последних двух или трех дней.

Вдалеке послышалось ржание нескольких лошадей, а потом из-за поворота показался летящий экипаж, запряженный шестеркой мышастых лошадей. Экипаж летел с такой скоростью, что казалось, он даже не касается дороги. Лошади двигали копытами в такт настолько, что казалось, что они слились в одно целое.

Экипаж вкатился в ворота особняка с такой скоростью, что можно было подумать, что он облетит сам особняк еще несколько раз, прежде чем остановится возле крыльца.

Кто-то из слуг, увидев этот выезд, сразу бросился в дом, чтобы предупредить жильцов о прибытии кого-то из важных гостей. Экипаж еще не успел остановиться возле крыльца, как в дверях появился молодой мужчина с печальным лицом в черном костюме. Его длинные, пшеничного цвета волосы выглядели спутанными, а на лице залегли глубокие тени.

Лакей, стоявший на запятках экипажа, проворно соскочил, как только он остановился, и учтиво распахнул дверцу, позволяя сидевшим внутри людям выйти. Молодой мужчина на крыльце нервно сглотнул и спустился вниз, на дорогу, ведущую от крыльца к подъезду, где остановился экипаж.

Пассажиры не спешили выходить, словно ждали, когда к ним подойдет хозяин этого дома. Как только мужчина приблизился, в дверце экипажа показался мужчина в годах, одетый в простой, но от этого не менее роскошный дорожный костюм.

– Судя по тому, что ты сам вышел встречать нас, Анри, мой камердинер успел приехать раньше меня, хотя я летел, как только мог, узнав, что моя дочь почила! – прибывший мужчина оперся на руку встретившего его и вышел из кареты.

– Я и так встретил бы Вас, граф! – мужчина слегка склонил голову, отчего его волосы тут же упали ему на лицо. – Потому что мои слуги были предупреждены, чтобы известить меня сразу, как только Ваш выезд покажется в воротах нашего дома.

– Тем не менее, мой камердинер должен был приехать раньше меня. Я не ошибся? – прибывший мужчина, к которому хозяин дома обратился по титулу, шел вперед, даже не оглядываясь на того, кто вышел его встречать.

– Совершенно не ошиблись, – кивнул головой хозяин дома, которого гость назвал Анри. – Он прибыл вчера, и я распорядился приготовить ему комнату рядом с Вашими покоями.

– Когда назначено прощание с Мари? – мужчина краем глаза взглянул на хозяина дома, поднимаясь по ступеням на крыльцо.

– Я не назначал какого-то конкретного дня, потому что ждал Вас, граф, – хозяин дома опять опустил голову.

– Хорошо, пока мы не перешли к траурной части моего визита, я хочу уточнить у Вас, Анри, передал ли мой камердинер Вам мои слова о судьбе Элизы? – гость остановился на крыльце и резко развернулся к шедшему за ним мужчине.

– Но, позвольте, граф! – воскликнул Анри. – Как Вы можете разлучить меня с моей доченькой? У меня от моей дорогой Мари остались только воспоминания в виде моих дочерей – Элизы и Катрин!

– Это не обсуждается! Вы не сможете дать Элизе всего того, что смогу дать ей я, это во-первых, – лицо гостя сразу стало суровым. – А во-вторых, я не позволю жить моей наследнице с человеком, который допустил смерть ее матери по своей глупости и самонадеянности! Почему-то врач, который должен был находиться рядом с роженицей, чтобы помочь ей в этом сложном деле, оказался неизвестно где, и Вы, Анри, не удосужились вовремя послать за ним!

– Граф, я послал за врачом к моей тетке в соседнее имение сразу, как только все началось, – взгляд молодого мужчины стал тут же злым. – Врач был у нее, потому что моя тетка приболела и просила прислать моего доктора – ее умер за три дня до этого! Поэтому Вы не имеете права говорить о том, что я – убийца Вашей дочери и моей прекрасной Мари!

– Я все сказал! Как только все закончится, я заберу Элизу в свое имение в Париже! Поверьте, Вы ей такого блестящего будущего обеспечить точно не сможете! И это не обсуждается! Кто Вы, Анри, и кто я? Любой судья будет на моей стороне! – мужчина вскинул голову и вошел в открытые двери особняка, чтобы отправиться отдыхать после утомительной дороги.