Молниеносный брак с Альфа-полковником

Следующие двенадцать часов пролетели как в тумане: проверка жизненных показателей, настройка капельниц. Карина ни разу не присела. Каждый раз, когда лейтенант Никифоров шевелился, она была рядом, проверяя его зрачки и измеряя диурез. Около трех часов ночи он ненадолго очнулся, его глаза остекленели от боли.

— Воды, — прохрипел он.

Она поднесла к его губам чашку с соломинкой, позволяя ему делать маленькие глотки.

— Медленнее, лейтенант. Вы долго были без сознания.

Он растерянно посмотрел на нее, затем его взгляд скользнул к охранникам за дверью.

— Где... — его голос оборвался, слишком слабый, чтобы закончить фразу.

— Вы в безопасности, — сказала Карина, хотя сама не была в этом до конца уверена. — Просто отдыхайте.

Он закрыл глаза и снова уснул. Карина опустилась на стул, потирая горящие глаза. Она ничего не слышала о том, что происходит снаружи. Никаких новостей о том, что означает кодовое название «Атлант», никаких обновлений о карантине. Только гул аппаратуры и приглушенный звук шагов в коридоре.

Около шести утра дверь без стука распахнулась.

Карина вскочила на ноги, сердце подпрыгнуло к горлу. В дверях стоял Ярослав Романов. Он выглядел точно так же, как и прошлой ночью — безупречный, непреклонный и совершенно измотанный. Под глазами залегли темные круги, но осанка оставалась твердой.

Он вошел, за ним последовали двое мужчин в костюмах, которые, казалось, не спали неделю. За ними семенил доктор Лаврентьев, похожий на нервную чихуахуа рядом со стаей волков.

— Докладывайте, — рявкнул Романов. Он смотрел не на Карину, а на кровать.

— Жизненные показатели стабильны, полковник, — шагнув вперед, сказал доктор Лаврентьев. — Признаков инфекции нет. Операция прошла успешно, хотя о повреждении нервов мы узнаем не раньше...

— Я не вас спрашивал, доктор. — Голос Романова, словно лезвие, пронзил тишину в палате. Он перевел взгляд на Карину, его взгляд пригвоздил ее к месту. — Медсестра. Докладывайте.

Рот Лаврентьева захлопнулся. Он отступил на шаг назад, его лицо вспыхнуло.

Наконец Романов полностью сосредоточил свой взгляд на Карине. Вблизи его глаза пугали еще больше. Бледно-серые, как штормовое небо, обрамленные темными ресницами. Он оценивал ее с такой холодной отстраненностью, что она почувствовала себя образцом под микроскопом.

— Живо, — повторил он.

Карина сглотнула, ее ладони внезапно стали липкими от пота. Она вытерла их о форму и заставила себя говорить ровно.

— Частота сердечных сокращений лейтенанта Никифорова стабильна, держится в районе 72 ударов в минуту. Давление 120 на 80. Он ненадолго приходил в себя в 03:00, был ориентирован, но слаб. В 03:15 я ввела 2 мг морфина внутривенно для обезболивания. Диурез в пределах нормы.

Романов слушал не моргая. Выражение его лица не изменилось, но он не сводил с нее глаз. Затем его взгляд опустился. Он скользнул по ее форме, мимо именной бирки на груди, и остановился на карте в ее руках.

Точнее, на строке для подписи внизу.

Карина наблюдала за его лицом. Произошло крошечное изменение. Его глаза слегка сузились. Челюсть, и без того сжатая, казалось, стиснулась еще сильнее. Он смотрел на имя «Карина Тихонова» на мгновение дольше, чем следовало.

Затем так же быстро все прошло. Он снова поднял на нее глаза, его лицо вновь стало каменной маской.

— Приемлемо, — сказал он и повернулся к Лаврентьеву. — Я хочу, чтобы охрану удвоили. Никто не должен приближаться к этой палате ближе чем на пятьдесят футов без моего прямого разрешения. Ни заведующий больницей, ни Генеральный штаб, ни сам Господь Бог. Ясно?

— Д-да, полковник, — пролепетал Лаврентьев. — Но совет директоров уже задает вопросы о расходах...

Романов сделал шаг к Лаврентьеву. Это было едва заметное движение, но Лаврентьев вздрогнул, словно его ударили.

— Меня не волнует совет директоров, доктор. Меня волнует, чтобы этот человек остался жив. Если вы не можете этого обеспечить, я найду того, кто сможет.

Лаврентьев побледнел.

— Понял.

Романов повернулся к двери. Проходя мимо Карины, он остановился. Он не смотрел на нее, но его голос, низкий и холодный, окутал ее.

— Выполняйте свою работу, медсестра. И ничего больше.

Он вышел, его свита последовала за ним. Дверь захлопнулась, и гнетущая атмосфера в палате рассеялась.

Карина выдохнула, сама не заметив, что затаила дыхание. У нее дрожали руки. Она прижала их к стойке, чтобы унять дрожь.

— Какой же он козел, — пробормотала она себе под нос.

Но даже говоря это, она не могла перестать думать о том, как он смотрел на ее имя. Словно оно что-то значило. Словно он его узнал.

Остаток смены прошел без происшествий. Когда в семь утра пришла Бажена, чтобы сменить ее, Карина практически вбежала в раздевалку. Она сорвала с себя форму, бросила ее в корзину для белья и шагнула в душ. Горячая вода омывала ее, смывая пот и запах антисептика, но не могла смыть воспоминание о тех серых глазах.

Она оделась в то, в чем была на свидании — маленькое черное платье и туфли на каблуках. Она выглядела нелепо. И чувствовала себя нелепо.

Поездка домой на такси была удушающей. Утренние пробки были кошмаром, и к тому времени, как такси подъехало к дому ее родителей, ее нервы были натянуты до предела. Она расплатилась, затем открыла входную дверь, готовясь к худшему.

— Где ты была?

Голос донесся из гостиной. Карина на секунду закрыла глаза, собираясь с духом, прежде чем войти.

Ее мать, г-жа Тихонова, сидела на краю дивана. Она все еще была в домашнем халате, скрестив руки на груди. Ее лицо было маской едва сдерживаемой ярости.

— Я работала, — сказала Карина, бросая сумку на столик в прихожей. — В больнице была чрезвычайная ситуация.

— Чрезвычайная ситуация? — ее мать встала, повышая голос. — Мне в шесть утра звонила Белла Гришина. Знаешь, что она сказала? Она сказала, что ты бросила Платона посреди ужина. Оставила его сидеть там как дурака!

Карина потерла затылок.

— Мам, мне нужно было идти. Это был код...

— Мне все равно, даже если бы здание горело! — взвизгнула г-жа Тихонова. — Нельзя бросать такого мужчину, как Платон Плотников! Он зарабатывает триста тысяч в год, Карина! У него квартира на Патриарших прудах! Ты хоть представляешь, как трудно найти такого мужчину?

— Он сноб, — сказала Карина, ее голос стал тверже. — Он считает, что медсестры ниже его по статусу. Он сказал мне, что я должна просто уволиться и найти мужчину, который будет меня содержать.

— Это называется быть кормильцем! — выпалила мать. — Мужчины так и поступают! Твой отец обеспечивал меня, а я создавала ему домашний уют. Так устроен мир!

Карина посмотрела на отца, который сидел в кресле в углу, прячась за газетой. Он не поднял глаз. Никогда не поднимал.

— Я не собираюсь продолжать этот спор, — сказала Карина, поворачиваясь к лестнице. — Я на ногах больше суток. Мне нужно поспать.

— Ты никуда не пойдешь, пока мы это не решим! — рявкнула мать, преграждая ей путь. — Белла унижена. Платон унижен. Ты разрушила нашу репутацию в обществе!

— Вашу репутацию? — Карина горько рассмеялась. — Это все, что тебя волнует? Что подумают соседи?

— Это называется уважением, Карина! О чем ты, очевидно, ничего не знаешь! — Глаза г-жи Тихоновой пылали. — Я уже поговорила с Беллой. Ты позвонишь Платону и извинишься перед ним. Лично.

Карина недоверчиво уставилась на мать.

— Извиниться? За что? За то, что у меня есть работа, которая имеет значение?

— За грубость! За неблагодарность! — Мать ткнула пальцем в сторону телефона на столике в холле. — Ты позвонишь ему и все исправишь, или, клянусь Богом, я позвоню ему сама и извинюсь от твоего имени. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твоя мать вымаливала для тебя прощение?

Эта угроза ударила Карину, как пощечина. Мысль о том, как ее мать унижается перед таким человеком, как Платон Плотников, вызывала у нее тошноту. Это была высшая степень манипуляции, козырь, который ее мать всегда разыгрывала, когда понимала, что проигрывает в споре.

Плечи Карины опустились. Боевой дух покинул ее, оставив лишь усталость и тупую боль в груди.

— Хорошо, — прошептала она. — Я ему позвоню.

Она прошла мимо матери, не глядя ей в глаза, и поплелась наверх в свою комнату. Она закрыла дверь, прислонилась к ней и сползла на пол.

Она закрыла лицо руками. Она пережила напряженнейшую ситуацию в больнице только для того, чтобы вернуться домой к этому. Она была в ловушке. В ловушке своей работы, своей семьи, ожиданий всех вокруг.

И хуже всего было то, что она понятия не имела, как из нее выбраться.