Слишком поздно: Немая девушка нашла свой голос

На следующий день школьный актовый зал гудел, как улей, резко контрастируя с глухой пустотой в моей груди. Шёл ежегодный «Конкурс настенной росписи «Неделя школьного духа»» — хаотичный взрыв красок и творчества. Я вложила всю душу в свою работу — яркое изображение феникса, восстающего из пепла, — неприкрытое, символическое выражение моего собственного пути. Я провела бесчисленные часы в художественной мастерской, где холст был моим единственным доверенным лицом, а каждый мазок кисти — безмолвным криком, шёпотом надежды.

Объявление результатов должно было состояться с минуты на минуту. Я стояла в толпе, не особо замечая других учеников, их возбуждённый гомон казался мне лишь глухим рёвом. Мой взгляд был прикован к фреске, к моему фениксу, и я уже чувствовала странную отстранённость от него. Он был моим, но ему больше не нужно было одобрение этого места или этих людей.

Яков, конечно, был там, прислонившись к стене со своей обычной свитой. Евгения изящно повисла на его руке, её идеальные светлые волосы ловили отблески флуоресцентных ламп. Её фреска, банальный, приторно-сладкий пейзаж с талисманом школы, держащим трофей, выглядела точь-в-точь как та, что она скопировала из онлайн-урока. Я видела, как она работала над ней, часто смеясь с Яковом, пока я скрупулёзно смешивала оттенки, создавая глубину и тень в своём собственном произведении.

Учительница рисования, госпожа Анохина, сияя, вышла вперёд.

— Итак, все внимание! Спасибо за ваше невероятное участие! — её голос был бодрым, но моя кровь застыла в жилах от знакомого беспокойства.

Она подняла две карточки.

— В этом году разрыв был невероятно мал! Фактически, ничья между Софьей Орловой и Евгенией Масловой!

По толпе пронёсся вздох. Я резко подняла голову, и искра удивления пронзила моё тщательно выстроенное спокойствие. Ничья? После всего, меня всё ещё будут сравнивать с ней?

— К сожалению, — продолжила госпожа Анохина, и лёгкая тень пробежала по её весёлому лицу, — директор Быков, который должен был отдать решающий голос, сегодня утром был неожиданно вызван. Что-то насчёт районного собрания.

Коллективный стон. Я почувствовала странное облегчение. Отсрочка. Но вместе с тем и узел страха. Это ещё не конец.

— Так что, — сказала госпожа Анохина, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, — нам придётся подождать его окончательного решения до завтрашнего утра. А до тех пор обе фрески останутся на своих местах!

Толпа начала расходиться, перешёптываясь о ничьей. Я наблюдала за Яковом и Евгенией. Она уже надула губы, явно раздосадованная тем, что не победила сразу. Яков, вечный очаровательный миротворец, прошептал ей что-то на ухо, заставив её хихикнуть. Он бросил в мою сторону быстрый, нечитаемый взгляд, а затем снова повернулся к ней, обнимая её за талию.

Это было болезненное эхо. Раньше я бы придала этому значение. Раньше я цеплялась за каждый общий взгляд, каждое мимолётное прикосновение, веря, что это значит нечто большее. Теперь же это было просто представление, публичное выступление для своей аудитории.

На следующее утро напряжение было ощутимым. Ученики толпились в художественном зале в ожидании. Наконец появился директор Быков, высокий, внушительный мужчина с измученным видом. Евгения тут же отделилась от Якова и подбежала к нему.

— Директор Быков! Мы вас ждали! — прочирикала она, легонько коснувшись его руки, её улыбка была ослепительной и фальшивой. — Надеюсь, ваше собрание прошло хорошо.

Директор Быков устало улыбнулся ей.

— Спасибо, Евгения. Да, оно было... продуктивным. — Он похлопал её по руке с отеческой нежностью.

У меня сжался желудок. Родители Евгении были крупными спонсорами школы. Все это знали.

Яков, оставшись один, поймал мой взгляд. Он едва заметно кивнул мне — призрак былого ободрения. Моё сердце против воли дрогнуло. Глупый, угасающий уголёк надежды. Он не позволит им отнять это у меня. Ведь так? Он знал, как много для меня значит моё искусство. Он знал.

— Итак, ученики, — объявил директор Быков, прокашлявшись. — После тщательного рассмотрения и очень трудного решения я сделал свой выбор победителя в Конкурсе настенной росписи «Неделя школьного духа». — Он сделал паузу, оглядывая лица. У меня перехватило дыхание.

Он посмотрел на Евгению, затем на её фреску. Его взгляд задержался на мгновение. Затем он повернулся к моему фениксу, и в его глазах промелькнуло что-то нечитаемое.

— Победителем становится... Евгения Маслова!

Зал взорвался аплодисментами, в основном от друзей Евгении. Мой мир, казалось, снова накренился. Медленный, тошнотворный толчок.

Евгения взвизгнула и бросилась директору Быкову на шею.

— О боже! Спасибо, спасибо, спасибо!

Яков захлопал — медленно, размеренно. Он улыбался. Не натянутой улыбкой, а искренней, гордой ухмылкой, обращённой к Евгении.

— Фреска Евгении, — продолжил директор Быков под затихающие аплодисменты, — по-настоящему отражает дух нашей школы. Она яркая, весёлая, она... воодушевляет. Идеальное воплощение ценностей нашего сообщества. — Он лучезарно улыбнулся ей. — Работа Софьи, хоть и технически искусная, была, пожалуй, немного... напряжённой для обстановки старшей школы.

Напряжённой. Вот какой была моя боль. Слишком сильной для их весёлого, поверхностного мира.

Сияющая Евгения повернулась к Якову, который быстро и победно поцеловал её в щёку. Затем она посмотрела на меня, и на её губах заиграла ухмылка.

— Я же тебе говорила, Яша, — прошептала она одними губами, её глаза сверкали злорадным весельем.

Из меня вырвался горький, сухой смешок. Я не издавала такого звука уже много лет — ржавый, надтреснутый звук. Он испугал даже меня. Но он был настоящим. Таким настоящим.

Мой взгляд скользнул по сцене. Яков, обнимающий Евгению, купаясь в лучах её славы. Директор Быков, похлопывающий по спине дочь спонсора. Равнодушные лица толпы. Я была чужой, неудобной правдой в их идеальном повествовании.

Евгения, увидев мою реакцию, отстранилась от Якова и подошла ко мне. Её голос, обычно идеально поставленный, теперь звучал чуть громче, слишком приторно.

— Ох, Софья, мне так жаль! Мы были так близки! Но знаешь, директору Быкову просто понравились мои весёлые цвета. Он сказал, что твоя работа немного... мрачновата. Может, в следующий раз попробуешь что-нибудь менее... ну, ты понимаешь. — Она неопределённо махнула рукой в сторону моей фрески. — Менее... тебя.

Она сделала паузу, затем понизила голос, хотя я всё ещё слышала каждое слово.

— И если честно, твои попытки соревноваться со мной? За внимание Якова? Это жалко. Он со мной, Софья. Заруби себе на носу. Он устал быть твоим ручным щенком.

Мой рот открылся, но слова не шли. Грудь тяжело вздымалась.

— Это просто... немного неловко, — продолжила она, заговорщицки наклонившись ко мне; от её дыхания пахло мятой. — Ты ведь не можешь говорить, да? Ему тяжело. Поэтому ему нужен кто-то, кто может. Кто-то, кто действительно может общаться. — Она похлопала меня по плечу с видом превосходства. — Но не волнуйся. Он всё равно будет с тобой мил. Он просто слишком хороший человек, чтобы совсем бросить немую девочку.

Я наконец обрела голос — хриплый, едва слышный шёпот.

— Он выбрал, — сумела я выдавить, слова были грубыми и болезненными. — Он выбрал тебя.

Улыбка Евгении на секунду дрогнула, удивлённая, что я заговорила. Затем она вернулась, став ещё шире.

— Да, выбрал, не так ли? И он будет выбирать меня и дальше. Потому что я могу быть настоящей девушкой. А ты просто... проект.

Яков, наблюдавший за нами, вдруг почувствовал себя неловко. Он кашлянул.

— Женя, хватит. — Его слова были слабыми, всего лишь шёпотом на фоне её острой жестокости.

Я посмотрела на него, по-настоящему посмотрела. На мальчика, который обещал быть моим голосом. На мальчика, который теперь позволял другой девушке уничтожать меня, защищая её жалкой, нерешительной просьбой. Мой последний клочок надежды съёжился и умер. Дело было не только в Жене. Дело было в нём. Он был соучастником.

Странное спокойствие опустилось на меня. Тихое, пустое спокойствие абсолютной потери. Я отвернулась от Евгении, от Якова, от этой сцены, разрывавшей меня на части. Мне не нужна была их жалость, их фальшивые извинения или их слабые оправдания. Мне просто нужно было уйти. Я протиснулась сквозь толпу, моя фреска с фениксом расплывалась за спиной. Да, она была напряжённой. И она была моей.