Брак, построенный на обмане

ОТ ЛИЦА ВАСИЛИСЫ:

По дороге домой, в кабине пикапа, Кирилл вел машину одной рукой, а другая лежала на консоли между нами. Он взглянул на меня с тщательно продуманной небрежностью.

— Василиса, ты знаешь... через несколько дней годовщина смерти Марины.

Я смотрела в окно на размытый пейзаж нашего поместья, а сердце мертвым грузом лежало в груди.

— Я знаю, что это для тебя все еще больная тема, что ты не любишь об этом думать. Мы с бабушкой просто заедем на кладбище ненадолго. А ты оставайся дома и отдохни, хорошо? — его тон был мягким, снисходительным, каким говорят с капризным ребенком.

Последние пять лет он использовал то же оправдание, тот же тон, чтобы оставить меня дома в этот день. И я, как дура, была благодарна за его «заботу».

— Хорошо, — прошептала я. Мой голос был таким спокойным, что это меня напугало.

Мое легкое согласие, казалось, развеяло последние остатки его тревоги. На следующем светофоре он повернулся ко мне, наклонившись, чтобы поцеловать в лоб — его обычная награда за мою покладистость.

В тот момент, когда его губы приблизились к моей коже, я отшатнулась.

Он замер.

Воздух в машине сгустился, стал внезапно напряженным и тяжелым.

— Меня... меня немного укачало, — пробормотала я, впиваясь ногтями в ладонь. Острая боль была единственным, что удерживало меня в вертикальном положении, не давая закричать.

Вернувшись домой, я под предлогом, что хочу сока, отправила его на кухню. Как только он скрылся из виду, я прямиком направилась в его кабинет. В эту комнату я заходила редко. Не потому, что это было запрещено, а потому, что он всегда был таким открытым, таким доверчивым. Он никогда ничего от меня не скрывал, и именно эта прозрачность давала мне чувство безопасности.

Ирония была горькой пилюлей.

Я нажала кнопку включения на его компьютере. Экран ожил, и одно-единственное изображение врезалось мне в сетчатку.

Это была фотография Кирилла, Марины и Егора. Они стояли в поле подсолнухов, Кирилл держал мальчика, а Марина прислонилась к нему, положив голову ему на плечо. Солнце золотило их волосы, их улыбающиеся лица. Это был портрет чистого, неподдельного счастья.

Это были обои на его рабочем столе.

У меня перехватило дыхание. Пальцы дрожали, когда я потянулась к клавиатуре и ввела короткую последовательность цифр в поле пароля — день рождения Егора.

Компьютер пискнул. Разблокирован.

Я открыла фотоальбом. На меня обрушилась лавина фотографий. Празднование первого месяца Егора, Кирилл держит его на руках, а моя бабушка, Людмила Петровна, сияет рядом. Местное родео для отцов и сыновей, Кирилл терпеливо показывает Егору, как сидеть на пони. Бесчисленные выходные, проведенные в роскошном хозяйстве Марины — шашлыки, вечеринки у бассейна, пикники.

Моя бабушка, Людмила Петровна Чернолесьева, была на большинстве из них. Выражение чистой, безусловной любви на ее лице, когда она держала Егора, было тем, чего я никогда не получала. Она была не моей бабушкой. Она была их.

Я вспомнила интервью, которое Кирилл дал журналу о животноводстве в прошлом году. Он посмотрел прямо в камеру и сказал со своим искренним обаянием: «Я люблю свою семью. Они для меня — всё».

Наконец я поняла. Я никогда не была той семьей, о которой он говорил.

Я сидела в его кожаном кресле, пустая оболочка, пока в кармане не завибрировал телефон.

Сообщение с неизвестного номера.

«Давно не виделись, Василиса. Видишь, как сильно твой муж и бабушка любят меня и Егора? Перестань мечтать. Все, что принадлежит Чернолесью, включая Кирилла, будет моим. Ах да, кстати, завтра у моей конной фермы юбилейная вечеринка. Почему бы тебе не приехать и не посмотреть, как твой муж проводит время со своей настоящей семьей?»

Подпись: Марина.

Именно в этот момент дверь кабинета распахнулась. Там стоял Кирилл со стаканом сока в руке и нежной улыбкой на лице.

— Привет, милая. Мне, возможно, придется завтра уехать по делам. Просто быстрая поездка, проверить северные пастбища. Наверное, вернусь поздно.