Моя свадьба, не с тобой

Вероника Белова

Дорога домой была размытым пятном из огней светофоров и тупой боли в груди. Пять лет. Я отдала ему пять лет своей жизни, свою верность, свое тело. Я построила свой мир вокруг него, тщательно продуманный проект, основанный на ложной предпосылке, что он понимает значение жертвы.

Раньше я верила, что понимает. В туманные, полные боли недели после аварии, когда мир был калейдоскопом разбитых образов, его голос был моим единственным якорем.

«Я никогда этого не забуду, Вероника», — шептал он, сжимая мою руку в стерильной больничной палате. «Ты спасла меня. Выходи за меня. Позволь мне провести остаток жизни, искупая свою вину перед тобой. Мы поженимся в Красной Поляне, прямо на той горе. Чтобы помнить. Всегда».

Я плакала от облегчения, цепляясь за его слова, как за молитву. Я верила ему. Я верила, что он помнит ужас, холод, то мгновенное решение, которое навсегда изменило мою жизнь. Как он мог не помнить? Это был фундамент нашей помолвки, та самая земля, на которой должно было строиться наше будущее.

Теперь я поняла, что все это было лишь спектаклем. Кирилл не лелеял это воспоминание, он им пользовался. Это была его карта «выхода из тюрьмы», его доказательство моей бесконечной преданности.

Мой невролог, доктор Соколов, предупреждал меня. «Ваше состояние стабильно, Вероника, но оно усугубляется стрессом. Сильное эмоциональное потрясение может спровоцировать приступы. Вам нужна спокойная, поддерживающая обстановка».

Горький смешок готов был сорваться с моих губ. Спокойная, поддерживающая обстановка. Прямо сейчас мой мир ощущался как здание во время землетрясения, фундамент трещал под ногами. Я прижала ладонь к груди, пытаясь физически удержать себя, подавить волну горя, которая грозила меня утопить. Мое сердце будто сжимала невидимая рука, каждый удар отдавался мучительной ясностью.

Зазвонил телефон, вырвав меня из оцепенения. На экране высветилось имя Кирилла. Я дала ему прозвонить четыре раза, прежде чем ответить, мой голос был тщательно выверенным и нейтральным.

— Да.

— Малыш, — сказал он, его голос был громким на фоне смеха и звона бокалов. — Слушай, дела в офисе затягиваются. Мы ведем клиента ужинать. Я, наверное, буду дома после полуночи.

Клиента. Конечно. Имя этого клиента — Ангелина.

Наступила пауза. Пропасть, наполненная всем, что я не могла сказать.

— Хорошо, — произнесла я, и это единственное слово стоило мне больше усилий, чем проектирование небоскреба.

— И это все? Хорошо?

— Да, Кирилл. Хорошо. Веселитесь.

Он на секунду замолчал, вероятно, удивленный отсутствием протеста. Затем:

— Ладно. Не жди меня.

Он повесил трубку. Я уставилась на темный экран, тишина в машине внезапно стала оглушительной. Не жди меня. Я ждала его пять лет. Ждала, что он увидит меня, оценит меня, полюбит меня так же сильно, как я его. Ожидание закончилось.

В ту ночь сон был далекой страной, до которой я не могла добраться. Я лежала в нашей холодной, пустой постели, белоснежное одеяло было суровым напоминанием о свадьбе, которая теперь стала ложью. Около двух часов ночи мой телефон завибрировал от уведомления в соцсети. Это был пост от Стаса.

Мой палец замер над иконкой, чувство дурного предчувствия свернулось в животе. Я все равно открыла. Я должна была увидеть.

Фотография была ударом под дых. Групповой снимок из переполненного, дорогого бара. И в центре — Кирилл. Он смеялся, запрокинув голову, одна рука крепко обвивала талию Ангелины. Она прижималась к нему, ее голова покоилась на его плече, глаза полузакрыты в пьяном, обожающем взгляде. Он поддерживал ее, его тело было щитом от толкающейся толпы, той поддержкой, которой он не был для меня с того дня, как вышел из больницы на своих ногах.

Но именно комментарии окончательно сломали меня.

«Они так идеально смотрятся вместе!»

«Король и его Королева! Шикарная пара».

«Я помню, в универе все думали, что они поженятся. Некоторым вещам просто суждено быть».

Затем комментарий от общей знакомой, девушки по имени Лариса. «@КириллОрлов Чувак, смелый ход. Надеюсь, Вероника этого не увидит».

Я затаила дыхание, ожидая. Ответ Кирилла появился почти мгновенно.

«@Лариса_К Переживет. А если нет — это ее выбор».

Его выбор. Это всегда был его выбор. Моя боль, мое унижение, само мое существование были лишь незначительным неудобством, с которым он мог разобраться или от которого мог избавиться.

Я лайкнула комментарий. Молчаливое, цифровое признание его жестокости. Затем я отложила телефон, перевернув его экраном вниз на тумбочку. Я не позволю ему видеть, как я рушусь. Больше нет. Хватит быть пассивным получателем его презрения. Хватит быть призраком в собственной жизни.

На следующее утро я поехала на плановый прием к доктору Соколову. Дождь лил как из ведра, отражая бурю внутри меня.

— Сегодня совсем одна, Вероника Андреевна? — добродушно спросила медсестра, измеряя мне давление.

— Я уже большая девочка, — сказала я с улыбкой, которая не коснулась моих глаз. — Справлюсь.

Когда я вышла из клиники, дождь усилился. Я натянула капюшон куртки, но холод пробирал до костей. Ожидая на светофоре, мой взгляд упал на кафе через дорогу. И тогда я их увидела.

Кирилл и Ангелина, сгрудившись под одним большим зонтом, смеялись, пока он открывал свою машину. Он держал для нее пассажирскую дверь — жест галантности, о котором он давно забыл со мной. А на ее руке, защищенный от дождя прозрачным пластиковым чехлом, виднелся проблеск белой ткани и замысловатой вышивки бисером.

То самое платье от Valentino.

Истерический смешок вырвался из моего горла. Конечно. Он даже не мог удосужиться сам отвезти домой платье своей любовницы за бешеные деньги. Он должен был выставить его напоказ, как трофей своей привязанности.

Я шла домой под ливнем, даже не пытаясь обходить лужи. К тому времени, как я ввалилась в нашу входную дверь, я промокла до нитки и дрожала.

Через несколько минут в прихожую вошел Кирилл, стряхивая несколько капель воды с волос. Он резко остановился, увидев меня.

— Господи, Вероника, что с тобой случилось? Ты выглядишь как мокрая курица.

— Я шла пешком, — сказала я ровным голосом.

Он нахмурился.

— Пешком? Откуда? — Затем его глаза расширились в коротком, мимолетном проблеске воспоминания. — А, точно. Твой прием. Я забыл.

Я просто смотрела на него. Я напоминала ему вчера утром. И позавчера. Я оставила записку на холодильнике.

— Ну, — сказал он, и его минутное чувство вины быстро сменилось раздражением. — Как все прошло? Тебе наконец-то дали справку, что ты здорова? Мы можем покончить со всей этой... драмой?

Мои глаза, моя жертва, моя продолжающаяся борьба — все это для него просто драма.

Я встретила его взгляд, мои собственные глаза были ясными и твердыми впервые за то, что казалось вечностью.

— Нет, Кирилл. Не дали. Повреждение зрительного нерва необратимо. Всегда будет риск обострений. Мерцания. Слепых пятен.

Он на мгновение замолчал. Затем он раздраженно вздохнул.

— То есть, ты хочешь сказать, что это никогда не закончится. Ты всегда будешь держать это... это... надо мной.

Я ничего не сказала. Сказать было нечего. Человек, которого, как я думала, я знала, человек, которого я спасла, исчез. А может, его никогда и не было.

— Боже, какая же ты утомительная, — выплюнул он, его голос повысился. — С тобой вечно что-то не так, да? Головная боль, расплывчатое пятно, какой-то новый, черт возьми, симптом. Тебе нравится быть жертвой?

И тут я это увидела. Маленькое, едва заметное розовое пятнышко на воротнике его белоснежной рубашки. Того самого оттенка помады, которой была накрашена Ангелина в кафе.

— У тебя помада на воротнике, — сказала я, мой голос был едва слышен.

Он замер, его рука в паническом, виноватом рефлексе метнулась к шее.

— И передай Ангелине, — добавила я, слова на вкус были как яд, — что ей следует быть осторожнее со своим платьем за пять миллионов. Обещают дожди всю неделю.

Его лицо в мгновение ока сменило цвет с бледного на багровый.

— Ты что, следила за мной? Что с тобой не так?

— Она была в отчаянии, Вероника! — закричал он, надвигаясь на меня. — У нее умер кот! Я ее утешал!

— Ее кот умер в прошлом месяце, Кирилл.

— Ну, у нее была отсроченная реакция на горе! — выпалил он, его глаза дико метались от отчаяния человека, пойманного на лжи. — Ты не понимаешь, ты не такая чувствительная, как она. Я ей нужен! Я за нее в ответе!

— В ответе? — спросила я, и сломленный, безрадостный смех наконец вырвался из меня. — А как насчет твоей ответственности передо мной? Твоей невестой? Той, что шла домой одна под проливным дождем с приема у врача по поводу травмы, которую она получила, спасая твою жизнь?

— Это другое! — крикнул он. — То был несчастный случай! А это... это Ангелина!

Словно по команде, зазвонил его телефон. Он схватил его. На экране светилось имя Ангелины. Он ответил, его голос мгновенно упал до того мягкого, обеспокоенного тона.

— Ангелина? Что случилось? Ты в порядке?

Из динамика донеслось приглушенное, театральное рыдание.

— Кирилл... мне так жаль... кажется, у меня снова паническая атака...

Он не колебался. Он даже не посмотрел на меня.

— Я уже еду, — сказал он, уже поворачиваясь к двери. Он остановился, его рука была на ручке, и бросил через плечо последний, презрительный взгляд.

— Сиди здесь. Высохни. И ради всего святого, постарайся не быть такой драматичной, когда я вернусь.

Он вышел, хлопнув за собой дверью. Звук эхом разнесся в тихом, пустом пространстве жизни, которую мы построили.

Драматичной. Он считал, что я веду себя драматично.

И в тот момент я осознала правду. Пять лет я была слепа не из-за поврежденного нерва. Я была слепа, потому что сама выбирала не видеть.