Его жестокая игра, её идеальный побег

От лица Юлианы Андреевой:

На следующее утро Алексей разбудил меня поцелуем и маленькой, красиво упакованной коробочкой.

— Небольшой подарок на годовщину, — пробормотал он мне в волосы, его голос все еще был густым ото сна. — Я сам приготовил.

Мой желудок сжался. Я знала, что это не его подарок. Это был подарок Кристины. Я вспомнила сообщение из их группового чата, фотографию этой самой коробки с подписью: «Раунд второй. Посмотрим, хватит ли у нее на это духу».

Мои пальцы были ледяными, когда я взяла коробку. Это был маленький, авторский торт, нежный тирамису, посыпанный какао-порошком. Он выглядел идеально. Невинно.

Но я знала правду. Я вспомнила другое сообщение, от которого меня физически стошнило.

Марк: Это то, о чем я думаю, в маскарпоне?

Кристина: Просто кое-что от моей призовой выставочной собаки. Личный штрих. Она даже не узнает. Лёша скажет ей, что это новый модный сорт трюфеля.

Волна тошноты нахлынула на меня, такая сильная, что пришлось вцепиться в простыни. Я чувствовала фантомную вибрацию их смеха, видела их насмешливые лица на экране его ноутбука. Вероятно, они и сейчас смотрели, через какую-нибудь скрытую камеру, ожидая, когда я откушу кусочек.

— Что случилось? — спросил Алексей, его брови сошлись в том самом выражении беспокойства, которое я уже так хорошо знала. — Ты бледная. Тебе не нравится?

— Я… я не очень голодна сегодня утром, Лёша, — сказала я, мой голос был едва слышен. Я отодвинула коробку.

Его улыбка стала немного натянутой, немного менее теплой.

— Всего один кусочек, Юль. Я так старался. Для тебя.

Он взял маленькую серебряную ложечку, зачерпнул торт и поднес к моим губам. Он намеренно зачерпнул из центра, из той части торта, которая, как я знала, была испорчена.

— Давай, — уговаривал он, его голос был нежным оружием. — Ради меня.

Я посмотрела ему в глаза, ища хоть какой-то проблеск вины, хоть какую-то трещину в фасаде. Ничего. Только безмятежная, любящая искренность. Он был мастером. Социопатом в сшитом на заказ костюме.

Силы бороться покинули меня. Было проще играть свою роль, быть послушной, доверчивой женой, которую они ожидали. Это был единственный способ, чтобы мой собственный план сработал.

Я открыла рот.

Кремовая текстура была немедленно нарушена чем-то зернистым, чем-то отвратительным, что обволокло мой язык. Вкус был неописуем. Я заставила себя проглотить, желчь подступила к горлу. Я улыбнулась ему, мертвой, пустой улыбкой.

— Это… восхитительно, — выдавила я.

Его лицо расплылось в торжествующей, любящей улыбке.

— Я знал, что тебе понравится. — Он погладил меня по голове, как собаку. — Мне нужно ненадолго в офис, но я приготовлю нам настоящий завтрак, когда вернусь. А ты просто отдыхай.

Он поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты, тихо насвистывая.

В тот момент, когда входная дверь щелкнула, я бросилась в ванную, и меня вырвало. Мое тело содрогалось, извергая торт и все остальное, что было в желудке. Я стояла на коленях на холодном мраморном полу, дрожа, глубокий холод проникал в мои кости. Это была не просто шутка. Это было осквернение. Он не просто не любил меня; он презирал меня настолько, что готов был смотреть, как я ем грязь ради развлечения его и его любовницы. Ему было наплевать на мое здоровье, мое достоинство, мою человечность.

Позже в тот же день начались спазмы в животе. Они были жестокими и неумолимыми. К вечеру я свернулась калачиком на полу, вся в поту и в бреду от боли. Алексей нашел меня там и срочно отвез в отделение неотложной помощи частной клиники, его лицо было маской отчаянного беспокойства.

— Острый гастрит, — сказал врач после того, как мне промыли желудок. — Вы ели что-нибудь необычное?

Алексей, держа меня за руку, ответил за меня.

— Нет, ничего. Я не понимаю, как это могло случиться. — Он выглядел таким убедительным, таким совершенно убитым горем.

Я то впадала, то выходила из морфинового тумана. В один из моментов полуясности я услышала, как его телефон несколько раз завибрировал на прикроватной тумбочке. Он думал, что я сплю. Сквозь прищуренные веки я наблюдала, как он взял его.

Его лицо осветилось экраном. Он улыбался.

Я не слышала, что он печатал, но мне и не нужно было. Я знала. Я видела сообщения, прежде чем меня сюда привезли.

Кристина: Она в порядке? Ты же не отравил ее по-настоящему?

Алексей: Расслабься. Просто небольшое расстройство желудка. Врачи в недоумении. Ты бы видела меня, я идеально играю роль преданного мужа. Я заслуживаю за это «Оскар».

Марк: ЛОЛ. Скажи ей, что мы все о ней думаем!

Каскад смеющихся смайликов заполнил его экран. Он напечатал в ответ: «Она сейчас спит. Бедняжка. Совершенно ничего не подозревает».

Мое сердце, которое, как я думала, уже не могло разбиться сильнее, раскололось на миллион крошечных осколков. Я зажмурилась, одна горячая слеза прочертила дорожку сквозь грязь и пот на моем виске.

Я почувствовала легкое прикосновение к плечу. Я открыла глаза. Алексей склонился надо мной, его лицо было искажено беспокойством. Он убрал телефон.

— Эй, — прошептал он, гладя меня по волосам. — Ты проснулась. Ты меня напугала, Юль.

Я просто смотрела на него, мое выражение было пустым.

Он мягко улыбнулся.

— Отдыхай. Я буду здесь.

Он устроился в неудобном кресле для посетителей, укутавшись в пиджак, изображая усталое бдение. Я смотрела на него, пока мои веки снова не потяжелели.

Когда я проснулась несколько часов спустя, первый свет зари пробивался сквозь окно. Алексея не было. На прикроватной тумбочке лежала записка.

«Пришлось уехать в офис на срочное совещание. Вернусь, как только смогу. Люблю тебя. - А.»

Я знала, где он. Он был с Кристиной, смеялся. Пересказывал историю. Праздновал их последнюю победу.

Я лежала в стерильной белой кровати, антисептический запах наполнял мои ноздри, и впервые с тех пор, как начался этот кошмар, я не чувствовала ни ярости, ни печали. Я не чувствовала ничего. Только огромную, пустую тишину. Это была тишина дома после того, как прошел шторм, оставив после себя только обломки. Любовь ушла. Надежда ушла. Все, что осталось, — это план.

Я повернула голову к окну, наблюдая, как просыпается город, и сухой, горький смешок сорвался с моих губ. Одна слеза скатилась по моей щеке, горячая и последняя.