Гештальт

Я увяз в полной тишине как муха в меду. Вся жизнь, люди, звуки, Аирис, Алекс и другие курьеры остались по ту сторону стены, оставили меня наедине с пустыми крышами и стоячий воздухом, который был подобен воде в стакане у кровати мертвеца.

Передо мной простираются крыши. На первый взгляд, один в один как в Западном — настилы черепицы, уровни домов, по которым можно подниматься-опускаться, но... Совсем не было зелени. В Западном растут деревья посреди дворов-колодцев, а на бегу по длинной крыше-проспекту, можно протянуть руку и сорвать листок тополя или ясеня. Здесь же только кое-где торчат когтистые деревянные скелеты, словно лапы из асфальта.

На самих крышах сказалось время — само собой, их никто не ремонтировал. Если в Западном железные листы кое-где заменили на прочный пластик, черепицу на прочный шифер, то здесь под ногами многое крошилось и ступать приходилось осторожно.

По краю лучше вовсе было не гулять. Кирпичи в домах на краю шатались — не дай Бог рухнешь вниз.

А внизу тускло-желтый туман, и на улицах, и на домах. Через него пробивается асфальт, а вот металла совсем не видно: ни машин, ни дорожных знаков — похоже, туман их растворил, как плоть на телах в первые пару месяцев катастрофы. Только скелеты остались.

Я закрыл глаза и вдохнул.... На секунду показалось, что вокруг ночь, настолько было глухо. Открыл глаза, зажмурился от солнца. Как и раньше, Южный приветствовал меня молчанием миллиона мёртвых, каждый из которых подмигнёт пустой глазницей, стоит подойти к краю крыши и посмотреть вниз, на асфальт. Но этого зрелища мне и так хватило сполна, когда я был здесь в первый раз.

Каждая из улиц — братская могила с безымянными трупами. Каждая квартира —, саркофаг, где каждый захоронен с тем, что успел накопить при жизни. Каждый вдох ниже третьего этажа — последний. Если тут же вырваться, то после него ещё можно дышать, но дыхание будет идти по убывающей, с каждым разом звуча всё более отрывисто, отсчитывая секунды до мучительной смерти, а она наступит очень скоро. Все начнется с кровавого кашля, потом кровь пойдет из ноздрей и глаз, польется из горла наружу и внутрь.

Единственный звук, который можно услышать сегодня посреди Южного района — стук собственного сердца, что стучит в полном одиночестве.

К слову, дома целы, только побиты окна и витрины первого этажа, и самую чуточку — второго. Их разбили в страшные дни заражения.

Вот что такое — Южный район.

Но я здесь был как дома. Мне с трупами чай не пить, а то, что тихо — так это настолько хорошо, насколько только может быть... Ничто не отвлекает. На асфальт я и так не опускаюсь, по доброй воле.

Путь до цели не слишком отличался от того, что я проделал до стены, за единственным исключением — я бежал, слыша только стук собственных шагов по крышам, и более внимательно приглядывался к точкам, с которых прыгал и на которые приземлялся — устойчивые на первый взгляд конструкции могут быть и хрупкими. Могу и не упасть, но сломать или подвернуть ногу здесь — тоже фатально.

Один раз не доглядел... Верхняя площадка пожарной лестницы, которая казалась крепкой, после моего приземления заскрипела и рухнула вниз, я еле успел уцепиться за край крыши. Повис на одной руке, посмотрел на улетевший вниз металл и только выдохнул... обошлось!

Еще меня не вел Алекс, поэтому маршрут я намечал сам и дом нашел не сразу. Улица Лейгири, 31 — примерно понимал, в какой это стороне, но без навигатора на смартфоне не сразу сориентировался. Несколько раз подходил к краю дома и искал табличку на углу дома напротив, стараясь не смотреть на всё, что лежало на асфальте.

Добежал. Дома как дом — тёмно-коричневые красноватые кирпичи, плоская крышу, по всему периметру выложенный из кирпича бортик. Алюминий крыши потемнел от времени, и кое-где погнулся. На чердак ведут несколько маленьких окошек, а с чердака должны быть люки в подъезд... Таких домов и в Западном квартале пруд пруди.

Я сиганул сюда с дома через улицу, прошёлся по крыше, прислушался... Кипиша не было. Интересно, удивятся ли жители дома, когда я к ним заявлюсь? С момента заражения они хоть раз видели человека снаружи? Хотя им же доставляют провизию...

Но здесь Гештальт, и вначале я должен побыть на крыше, а для этого мне нужно кое-что интересное... Я снял рюкзак, залез во внутренний непромокаемый кармашек и достал маленькую капсулу с белым порошком внутри. Кокаин — самый чистый, какой можно достать.

В моём деле без него никуда.

Сунул капсулу в рот, тут же раскусил.

Горечь растеклась по языку и деснам онемением, устремилась по пищеводу... Секунду спустя чувства встряхнулись. Мир стал резким и четким. Мысли похолодели, забегали быстрее.

Я протянул руку, ощутил насколько упругий вокруг воздух. Нащупал текущие вокруг потоки. Чуть поболтал, заставил течение двигаться ровнее. Ух, сколько же здесь узлов... И все застарелые — выходят из дома, и кончаются в нем же.

Зажмурившись, прошелся по крыше, слыша эхо каждого шага ещё до того, как кроссовки касались металлических пластин.

Вдохнул... воздух вокруг был полон упругих светлых нитей — они идут во все стороны разом, пересекаются, задевают друг друга, переплетаются и расходятся. Каждая такая нить — это действие, мысль, воспоминание, взгляд, вздох... все, что здесь когда-либо было. В этом узоре можно прочитать то, что случилось здесь. Если уметь читать.

Почти сразу наткнулся на место первой смерти. Несколько нитей дрожжали не так, как остальные — от них веяло отчаянием и болью, безысходностью. Я протянул руку, пощекотал пальцами первую нить, та нежно затрепетала в ответ. Намотал её на палец, поднёс к носу, и осторожно вдохнул, всеми силами стараясь не чихнуть — цепочка событий защекотала ноздри, каждый факт был маленьким ворсистым волоском на её поверхности: от ярко-синего цвета кед юной девушки, что поднялась на защитное ограждение на крыше, до стука её сердца и аромата дыхания, в котором ясно чувствовалось выпитое утром молоко. Но мне нужно не это...

Вот она подходит к краю крыши. Встаёт и шагает вниз... Мне даже не нужно смотреть на тротуар, чтобы увидеть позу, в которой она встретила асфальт.

Выдох...Отматываю назад. Девушка взлетает обратно, встаёт на ограждение, её светло-русая причёска из растрёпанной ветром вновь принимает расчёсанный и аккуратный вид. Опускает ногу на крышу, идёт спиной вперёд, проходит мне за спину...

Медленный вдох... Каждый шаг словно в замедленном кино. Идёт к краю крыши. Я замираю, задерживаю дыхание, поворачиваюсь и смотрю ей в глаза. Она стоит — слепок происходящего, кадр, что переплетен из десятков тысяч толстых и совсем тонких нитей, каждая из которых говорит мне о том, что, как и когда здесь случилось — нити события, нити происходящего, Нити Причин. Где то здесь, в этом узоре, есть та, которой здесь быть не должно — ведь девушки ни с того, ни с сего, с крыш не сигают. Эта нить меня и интересует.

Эйфория от кокаина позволяла мне быть безжалостным. Чуть улыбнувшись, я откинул прочь туфли девушки. Дунул, и отлетело прочь её платье. Щелчок пальцами, и девушка стояла передо мной абсолютно обнажённая, улетела даже её тень.

Но мне нужен не соблазн молодого тела, мне нужна чистая правда. Причина, которая заставила её прыгнуть вниз. Мысль, ощущение, слово или образ. То, что попало в голову несчастной девушки, не сумевшей разглядеть навязанное желание посреди своих.

Мне нужен незакрытый гештальт, который вышел за пределы сознания человека, переняв часть его воли — а вместе с ней и способность жить отдельно. Отделившись, Гештальт осознал себя, как условие, которому необходимо завершиться. Как формулу, которой нужно решение.

Но если хозяин мертв, как он может завершиться? Вот он и ищет очередного носителя, вплетаясь в его Плетение, пропихивая в его мысли — чужие. И человек начинает делать то, чего никогда не хотел.

Нужно подобрать к нему ключ, ту логику, которая сумеет его разрешить. Подобрать гирьки нужного веса, формы и цвета, чтобы уравновесить камень, который нарушает хрупкое равновесие на весах, человеческой психики. Создать событие, сказать слова, которые дадут сгустку воли понять: то, зачем он существует, исполнено

Тогда он исчезает. Разглаживается, как воронка в чашке с водой через миг после того, как капнуть в неё каплей масла. Иначе — кочует по окружающему пространству, от одной головы к другой, заражая их чужой мыслью и заставляя делать то, чего человек сам бы делать никогда не стал.

Сложно сказать, к чему это может привести... Ну, например, к десятку шагнувших с крыши людей.

Внимательно взглянув в глаза девушки, я выдохнул, дал прекрасному голубоглазому образу подойти вплотную. А затем полностью отдался во власть кокаиновой эйфории, громко рассмеялся и безжалостно отбросил все лишнее: руки, ноги, грудь, талию, волосы, нос... пока не остались только два прекрасных голубых глаза, обрамленные ресницами. Тогда я помотал головой и окончательно не оставил вокруг себя ничего, кроме этих глаз.

Исчез ход на чердак, провалилась крыша, улетело за горизонт небо, и тогда глаза вдруг моргнули и раскрылись до размеров огромного экрана. Он замерцал и разделился на огромное количество маленьких ячеек, каждая ячейка венчалась кончиком Нити.

Не все они поддавались, когда я смотрел на них, только самые последние — событие недели, или месяца... Но мне нужен был этот день. Я нашёл нужную ячейку, протянул руки, аккуратно поддел ногтём нужную Нить, дал ей прилипнуть к кончику пальца... и аккуратно потянул на себя.

Нить щёлкнула и распалась на тысячу таких же. И каждая из них — это отдельное событие, мысль, действие и чувство, что пережила сегодня девушка... Вот пробуждение, вот мысли о симпатичном парне с первого этажа, вот душ... Воспоминание о сне, лёгкое возбуждение и стыд. Запись в дневнике...

Ориентироваться в них было сложно, но мне это и не было нужно. Подул на волоски, заставил их зашелестеть и повиснуть в воздухе. Расслабил внимание, и стал смотреть сквозь них, на все сразу и не на один из них в отдельности. Где то здесь есть следы постороннего.

Опять же — и посторонних хватало. Вот строгая мать, запрещающая ходить на первый этаж. Вот невыносимое желание, а вместе с ним строгий запрет выходить за пределы дома. Хм, как бы ещё один гештальт на образовался, хотя... нет, у девочки маловато сил — желание ушло вместе с ней.

Подобные хотелки увязывались в картину мира девочки. Вот мама — я её слушаюсь, хоть временами и не хочу. Но она моя мама, и я потому я её слушаюсь.

Хочется выйти из дома. Но там опасно — а потому нельзя и я не выхожу.

Я хочу пойти к Саше. Но это стыдно и неудобно — а потому не пойду.

Прыгну с крыши, иначе нет сил жить... Вот оно!

Не дыша, я аккуратно протянул палец к тоненькой, уже тающей нитке. И осторожно, чтобы не порвать, потянул её на себя.

У этой нитки даже запах был какой-то «не такой», не этого узора. У неё не было причин быть здесь.

То, что я тяну к себе — не Гештальт, тот со смертью девочки вышел за пределы её сознания и продолжил искать новое вместилище. Но это был его след и по нему уже можно нащупать какие-то подсказки.

Не удержал! Поторопился! Потянул слишком сильно и уже сама по себе седеющая, тающая нитка натянулась и лопнула с тихим хлопком, оставив после себя облачко пыли... Черт побери! Я резко наклонился и с силой вдохул эту пыль, пока она не разлетелась в воздухе!

Образы, из которых состояло облако, просвистели через мою носоглотку и на краткий миг мелькнули в голове, прежде чем пропасть навсегда: старое, расстроенное пианино, чья-то рука в моей руке, крыша, на которой я стоял сейчас, и последний образ: полные страха глаза, что удалялись от меня всё дальше и дальше, и которые я внезапно больше жизни захотел удержать — хотя бы на секунду.

Напоследок возник — еле различимый образ — я только и успел увидеть, что образ женский. По ощущениям — лет 35-40. В самое последнее мгновение уловил взгляд образа — ясные глаза со жгучей тоской... Словно махито с чайной ложкой перца чили.

Я оглушительно чихнул и оказался опять на крыше, на четвереньках, у самого края. Закашлялся, отошел подальше, достал флягу и вылил в себя не меньше литра воды из фляжки.

Пианино, рука и женщина с ясным тоскливым взглядом. Не густо, но попробуем.

***

Спустился на чердак и сперва не поверил: на нем было больше жизни, чем на улице. Обычно наоборот. Здесь терпкий запах смолы и чистый воздух — за чердаком явно кто-то следил. Оно и понятно: когда вся твоя жизнь проходит в одном доме, будешь использовать каждый метр, не то что целый чердак...

Белый порошок из капсулы продолжал действовать и я с первого раза различал оттенки запаха и мог с лёту сказать, откуда какой идёт. Кроме того, до меня доносились отголоски эмоций с этажа внизу, просачиваясь сквозь щели в полу.

Так уж на меня действует кокаин. Я чувствую не просто чётче, но и больше — вижу ниточки, которые образовывают события, выстраивают цепочки мотивов, создавая мир. Они же пронзают человеческое сознание, образуя то, что мы зовём личностью и эго. Выходя за пределы человеческого кокона, в котором переплетаются особенно плотно, при каждой мысли выходят за его пределы и связывают человека с остальным миром.

Эйфория от кокаина длилась как и положено — минут 5, а вот эта чуйка оставалась со мной пару часов.

Полтора года назад, на вечерней Курьерской вечеринке, один из наших принёс с собой груз, за который попытался не заплатить его владелец. Груз шёл на Север, одному из бандитов — они решил получить наркотики, а денег не отдать. Курьеру хватило наглости и ловкости убежать, прихватив при этом и посылку.

Там было полтора килограмма чистого кокаина и немного травки. Само собой, всё это пошло по кругу... Ещё до того, как пакет перешёл ко мне, десяток Курьеров зачем то стащила флаг со шпиля ближайшего комитета Управления, и дружно вышла в окно, удалившись в сторону Метро, задумав какую-то шалость... Ещё не зная, как действует на человека белый порошок, я только руками пожал. Вдохнул его сам. Для пробы, немного — не больше половины нынешней капсулы.

Тут же почувствовал нечто постороннее, витающее в воздухе. Секунду спустя «оно» вошло в моего друга — он встал и неожиданно пошёл на кухню жарить курицу, хотя до этого к плите не подходил и на шаг. Это был первый гештальт, который я ощутил и закрыл — не понимая никаких принципов, на голой интуиции. С этого и началось...

Не то, чтобы видел в этом некое предназначение, но работа была безусловно полезной — я чистил мир от мусора, который очевидно портил всем жизнь. Очень скоро втянулся. Да и как такое забыть? Просто жить дальше, делая вид, что этого нет?

Вот такую пользу обществу я и приношу. Правда, общество об этом не знает. Я считаю, это просто отлично.

Остальным от белого порошка просто становится весело. Не малейшего понятия не имею, с чем это связано...

Одно но — из плетения миллионов Нитей каждый раз приходится вытаскивать себя силком. Возвращаться в привычные образы и формы сознание обычно не желает...

На чердаке я уже не висел в огромном Плетении, видя всё вокруг, как узор из миллиона нитей, а стоял на своих ногах, слышал скрип сухих многолетних досок и щурился, привыкая к полумраку. Чувствовал всё равно больше, к примеру, прямо сейчас кто-то на меня смотрел. Парой широко раскрытых испуганных голубых глаз.

Через секунду от деревянной пристройки в центре крыши скользнула маленькая рыжая молния и исчезла в тёмном углу в другой части чердака.

— Эгей! — неуверенно сказал я. Мол, смотрите, я совсем такой же, как и вы — две руки, две ноги и голова ещё вроде есть.

Ответа не услышал. Напротив, всё окончательно стихло. Сосчитав до десяти, я начал подбираться к углу, всматриваясь в темноту перед собой. Самое интересное, что ничего я не видел и не чувствовал — хотя должен, если здесь кто-то есть. Сквозь землю, что ли, провалилось дитё?

Именно так и оказалось: в углу чердака был люк в полу. Я попробовал открыть... не поддавался. Вот засада! Не проламывать же теперь пол, чтобы...

Люк вдруг распахнулся, а из него высунулся внушительный крепкий старичок боевого внешнего вида, в руках которого был внушительный кухонный нож.

— Ах ты ж шантрапа! Кто тут ходит?

В крови взыграл адреналин, который, вкупе с кокаином, дали хорошую встряску. Я не стал отпрыгивать и делать испуганное лицо, а, напротив, сел на колени прямо напротив старика и наклонился почти вплотную. Тот неожиданности даже чуть отпрянул, но моя дружелюбная улыбка на пол лица разоружили его и против воли заставили улыбнуться в ответ.

От старика за километр веяло только искренним желанием добра и страхом, что нож придется пустить в ход. Он готов говорить до последнего, а ножом махать, только если я дам прямой повод. Это обнадёживает...

— Доброго дня, я из Запада, по делу.

— К нам из-за Периметра уже года два как никто не приходил. — подозрительно начал старичок, потрясая ножом. Хотя я ясно видел — просто пугает. — А сейчас уже второй за два дня. Чего вы зачастили?

Упоминание о первом визитёре я легкомысленно отбросил.

— Не знаю, кто у вас там был первый. Но я действительно по делу.

— По важному? — подозрительно прищурился старичок.

— Да. — твёрдо ответил я, кивнув головой для верности. — У вас люди гибнут, насколько я слышал.

Старичок глянул уже иначе. Забавно было: этот сухонький жилистый человечек высовывался из люка по пояс, а вёл себя так, словно возвышался надо мной широкоплечим детиной. Интересный персонаж...

— Гибнут. — ответил он уже тише. — А когда было иначе? Не у всех есть терпение жить в этой коробке.

— Можно пройти то? — подтолкнул я ситуацию.

— Да подожди ты, пройти... — махнул старичок рукой и почесал ножом за ухом, раздумывая.

— Дед. — улыбнулся я. — А ведь он у тебя пластиковый.

Он на секунду осёкся, а после проворчал себе что-то под нос и сунул муляж ножа за пахуху.

— Да хоть из пластилина! — сварливо ответил он. — Будешь шалить — безо всяких ножей огрею! А зовут меня Гарин, и я такой же дед, как ты внук. Лезь давай.

И исчез в люке. Я хмыкнул и нырнул следом. Старичок мне определённо нравился.