Ярость жены, династия в прах

Ирина Воронова:

Слово повисло в морозном воздухе — приказ и смертный приговор. Мои люди двинулись как один, слаженный механизм преданности и насилия, который я взращивала годами. Андрей напрягся, его рука инстинктивно потянулась к пояснице, где он всегда держал пистолет.

— Ира, не надо, — предупредил он, его голос был низким рычанием. Спокойный стратег исчез, на его место пришел загнанный в угол зверь, которого я знала с юности.

Но я уже не слушала предупреждений. Вера в него была горой, твердой и непоколебимой на протяжении двух десятилетий. За один день он сравнял ее с пылью.

Он попытался шагнуть ко мне, протянув руку.

— Давай просто поговорим.

Я отшатнулась, как будто его прикосновение могло меня обжечь.

— Не смей ко мне прикасаться, — прошипела я. — Не после того, как твои руки были на ней.

Девушка, Катя, всхлипнула за его спиной, ее большие карие глаза наполнились слезами. Она выглядела испуганной, как олененок на мушке. Хорошая игра.

— Между нами все кончено, Андрей, — сказала я, слова на вкус были как кислота. — Это, мы, империя — все кончено. Я хочу развод.

У него хватило наглости выглядеть шокированным.

— Развод? Ира, будь разумной.

— Разумной? — горький смешок сорвался с моих губ. — Ты хочешь разумности? — Я вытащила свой собственный пистолет из кобуры, спрятанной под пальто. Холодный металл был знакомым утешением в моей руке. Я не целилась в него. Я целилась в нее. — Разумно — это если я всажу пулю в твою маленькую шлюху за то, что она осквернила память моей семьи.

Воздух затрещал от напряжения. Мои люди выхватили оружие, противостояние у ворот нашего разрушенного святилища. Катя издала тихий, сдавленный всхлип.

— Отойди, Андрей, — приказала я.

Он не сдвинулся с места. Он стал стеной из мышц и ярости, полностью заслоняя ее.

— Тебе придется пройти через меня.

— Не искушай меня.

Я нажала на курок.

Выстрел оглушил в зимней тишине. Он не попал в нее. Я и не пыталась. Пуля вонзилась в деревянный косяк двери всего в нескольких сантиметрах от ее головы, разбрасывая щепки.

Катя закричала, пронзительный, режущий звук, от которого у меня заскрипели зубы. Она рухнула на Андрея, ее тело неудержимо дрожало.

И в этот момент он двинулся. Быстрее, чем я видела его за многие годы. Он преодолел расстояние между нами двумя длинными шагами, его рука сжала мое запястье, заставляя опустить руку. Сила в его хватке была огромной, беспощадной. Острая, как разряд тока, боль пронзила мою руку.

— Хватит, — процедил он, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Его глаза, те самые темные глаза, которые раньше смотрели на меня с обожанием, теперь были холодными, твердыми осколками обсидиана.

Давление на мое запястье было сокрушительным, кости скрипели. Я мысленно увидела шрам на его спине, тот, что он получил ради меня. Эта рука, которая сейчас причиняла мне столько боли, была той самой рукой, которая снова и снова вытаскивала меня из обломков нашей старой жизни.

Одна горячая слеза сорвалась с моих глаз и прочертила дорожку по холодной щеке. Я плакала не от боли в руке, а от невыносимой агонии в груди. Увидев эту слезу, что-то в нем дрогнуло. Его хватка ослабла на долю секунды.

Этого было достаточно.

Я больше не была девушкой, которую ему нужно было защищать. Я была королевой. Я развернулась, используя его же инерцию против него, и с силой ударила коленом ему в живот. Он крякнул, отшатнувшись назад, его рука соскользнула с моего запястья.

Моя рука бесполезно повисла, запястье кричало от боли, но мой взгляд был прикован к нему. Он выпрямился, его дыхание было прерывистым, но он не выглядел злым. Он выглядел… обеспокоенным.

— Твое запястье, — сказал он, делая шаг ко мне. — Дай посмотреть.

Он снова потянулся ко мне, эта старая, въевшаяся привычка лечить мои раны. Так же, как он обрабатывал и перевязывал мои порезы, когда мы были детьми, его прикосновения были такими осторожными, такими нежными.

— Убирайся от меня, — прорычала я, отступая.

Он остановился, его рука зависла в воздухе между нами.

— Ира, тебе больно.

— Это ты сделал мне больно, — отрезала я. — Это, — я указала здоровой рукой на свое пульсирующее запястье, — ничто. Это можно исправить. А то, что ты сделал там, — я кивнула в сторону дачи, — этого уже никогда не исправить.

Окончательность в моем голосе, казалось, дошла до него. Беспокойство в его глазах сменилось знакомой, усталой покорностью. Он знал меня. Он знал, когда я проводила черту, которую уже нельзя было стереть.

Я посмотрела мимо него, на девушку, которая теперь рыдала, уткнувшись в ладони на крыльце. Затем я снова посмотрела на него, на мужчину, который был всем моим миром.

— Все кончено, Андрей, — прошептала я, слова, казалось, вырывались из моей души. Я повернулась к нему спиной, к даче, к двадцати годам, которые мы построили вместе. Я пошла к своей машине, каждый мой шаг был актом чистой воли.

Мой правая рука, Виктор, открыл мне дверь. Его лицо было мрачным.

— Шеф? — спросил он низким голосом.

— Домой, — сказала я, мой голос сорвался на последнем слове.

Когда машина отъезжала, я посмотрела в зеркало заднего вида. Андрей все еще стоял там, провожая меня взглядом. Он не пытался меня остановить. Он позволял мне уйти. И в его объятиях плачущую девушку утешал он.

Он сделал свой выбор.