Кофе и блинчики

Серое утро пробралось под шторы, опасливо намечая первые тени в тёмной комнате. Лёжа на осипшем диване, Лю тянул сигарету за сигаретой, выпуская кольцами дым в прокуренный потолок. Сердце ещё хранило немного тепла, но чем настырнее солнце ломилось в его комнату, тем бессмысленнее становился взгляд зелёных глаз. Он уронил руку, зацепил стоящую у дивана бутылку, та со звоном повалилась и повлекла за собой ещё несколько, словно домино. Пепел с кончика сигареты плюхнулся на ковёр и в очередной раз прожег его. Лю затушил окурок пальцами, вдавил его в тлеющий пепел на ковре, закинул себе в рот, жевнул раз-другой и проглотил.

            Амелия ушла незадолго до начала рассвета. Рассвет. Лю ненавидел эти часы. Не те, когда солнце нежным розовым светом разливается по небу, побуждая птиц к счастливому пению, выводя на улицы сонных трудящихся и поторапливая их сигналами суетливых машин. А те, первые, когда ночной мрак превращается в серость. Всё становится серым: мертвые окна спящих квартир, словно пустые глазницы, горящая на столе лампа, красный плед, чёрная кошка в соседском окне, и даже воздух обращается в дым. У всех предметов на всём белом (сером) свете стираются границы, они сливаются в единую однородную (серую) массу, вцепляются тебе в глотку мёртвой (серой) хваткой и душат, душат, душат. Амелия ушла, Лю снова остался один, и некому было снять с шеи эти руки. Снова один. Один. Может быть, лучше бы она убила его, только бы не лежать здесь, сейчас, дожидаясь, пока тревога перерастёт в панику, паника в дикий ужас, тогда наконец-то найти в себе силы, встать, набрать в затупившийся от количества использований шприц побольше, всадить в вену и забыться. Но прежде, чем забыться, на мгновение увидеть себя человеком, лежащим посреди мостовой, захлебывающимся собственной рвотой. Ты умер от передоза, разве забыл? Поклянёшься больше никогда так не делать. И сделаешь снова.

      Забудь, забудь. Лю попытался вспомнить тело, запах. Почему она, пытавшаяся убить его, так запала в душу? Ей больно, очень больно. Нет, что-то было ещё. Не просто боль, а такое знакомое, что пилит его самого сейчас, от чего он упорно пытается сбежать уже третий год. От чего ты бежишь, Лю?

      Точно.

      Вина.

      Прошлый брак был, кажется, идеальным. Он был любящим мужем, отличным отцом с красивой женой и примерными детьми. Но в какой-то момент быть любящим и отличным среди красивого и примерного так надоело, стало так тошно, что хотелось вывернуться наизнанку. И Лю бросился очертя голову. Куда угодно, только бы оказаться там, где нет идеальных газонов, чистых салфеток к завтраку, серебряной посуды с позолотой, где не надо быть правильным, улыбаться, где достаточно просто быть. Он выбрал себе эту квартиру, окопался здесь и два года, безостановочно коптя сигаретой потолок, проклинал себя, что предал любивших его.

            Эта девушка. Видно, она считает, что причастна к боли и смерти её мужа даже больше, чем его убийца. Принести страдания тем, кого любишь — не это ли худшая кара?

            Вчера он попытался успокоить бурю в её душе. Ветер не стих, но ослабел, ураган обратился обычной грозой.

      — Что ты сделаешь, если я вернусь?

      — Буду рад видеть тебя снова.

      — Почему? Я тебе чужая и пыталась убить тебя.

      — Я тоже себе чужой и много раз пытался убить себя.

      — Ты не хочешь оставаться один?

      — Не хочу. А я даже в толпе — один.

Лю наконец-то что-то чувствовал. Он сам не мог дать определение этой эмоции. Она была столь слабой, нечёткой, что размазывалась черной краской по чёрному холсту. Но и у черного есть оттенки. Это пятно отличалось от фона. Они много говорили и ещё больше молчали в унисон, затыкая бреши в друг друге своим присутствием, сигаретным дымом и пивом, дожевывали оставшиеся с утра блины.

            Она ушла. С рассветом всё стало одинаковым.

            Стук в дверь прорвался в сознание не сразу, сперва слышимый глухо, словно уши набили ватой. Ничему не удивляясь, Лю открыл дверь, равнодушный к тому, кого за ней увидит.

      — Ну… Ты сказал, что был бы рад видеть меня… Добрый вечер.

Лю послушно отошел, впуская Амелию внутрь. Одежда порвана и окровавлена. Глубокая рваная рана на животе ещё не затянулась.

      — Вам же нужна кровь, да? — Лю не дожидался реакции, просто пошел в кухню. Амелия вяло поковыляла за ним, держась за бок.

Из холодильника был извлечен пакет крови, Амелия без слов приняла его и за раз втянула в себя, как сок из детской упаковки. Регенерация пошла быстрее.

      — К тебе каждый день побитые вампиры заглядывают? — Амелия повеселела.

      — Нет.

Лю сидел на единственном табурете, и Ли пришлось взгромоздиться на разделочный стол.

      — Ну и зачем тебе кровь?

Лю указал взглядом, где искать. Между стеной и микроволновкой был аккуратно утрамбованы шприц без колпачка и жгут.

      — Ты колешься?

      — Периодически.

      — А кровь то зачем? Помогает прийти в себя?

      — Нет. Люди используют героин, а демоны — человеческую кровь.

Амелия похрустела в тишине пакетиком от крови.

      — А героин на тебя не влияет?

      — Влияет. Как и алкоголь. Но намного слабее, чем на людей, не вызывает зависимости, и при крайней необходимости можно ускорить метаболизм и протрезветь быстрее. Перед кровью я беспомощен так же, как люди перед своими наркотиками.

      — Это твоя ахиллесова пята? Опрометчиво доверять мне это.

Лю махнул рукой. Потом вдруг посмотрел на Амелию.

      — Почему ты сказала «добрый вечер»?

      — Так уже вечер. Даже ночь. Сколько там на часах? У тебя есть часы?

Но Лю не слушал. Медленно для окружающих, но резко для себя он поднялся на ноги, тут же оборачиваясь к окну, и уставился на огни города, как олени на фары машин.

      — Эм, чувак… Всё нормально? — прошла пара минут, и Амелию даже как-то напрягла эта ситуация. Он там завис в это окно. — Ты под кайфом?

      — Нет… Вот именно, что нет. Ну ладно.

Он сел обратно на табурет, не сразу решаясь отвести взгляд от окна. В кухне был полумрак, но оба в дополнительном освещении не нуждались. По крайней мере, сегодня.

      — Ты потерял счёт времени?

      — Кажется, да… Я думал, ещё утро.

«Нет, — подумала Амелия, — он не врёт мне. Так лгать просто невозможно.»

      — Что с тобой случилось? — приходя в себя, Лю наконец-то вспомнил о ранах Ли. Судя по всему, они были куда серьёзнее, раз она не смогла зарастить их сама.

      — Подралась. Ерунда. Но, вообще, у меня есть к тебе вопросы. Ты в состоянии думать?

      — Я же сказал, я не кололся, — вдруг рыкнул Лю.

      — О, ладно-ладно, извини, расслабься.

Лю расслабился.

      — Другое дело. Итак, вопрос номер один. Вчера…

      — Нет, я ничего не внушал тебе. Я только помог унять боль.

Ли уронила свой показной задор, он звонко чакнулся об пол и тут же рассыпался в мелкую крупу, как боковое стекло автомобиля при ударе.

      — Как я могу верить тебе?

      — Никак, — и после паузы, — я вот сказал тебе, как меня обезвредить. Возможно, это послужит тебе каким-то доказательством. Но мне, если честно, всё равно: веришь ты мне или нет.

Амелия внимательно наблюдала за ним. Раны затянулись, боль отступила, и она теперь могла себе позволить пораскинуть мозгами. Он боится одиночества, он пьёт, колется, теряется во времени. Если бы он боялся смерти, он давно бы убил Амелию. «А он ложится со мной в постель, снимает мою боль и потом целую ночь рассказывает истории про смешных животных и его давнишних знакомых». Да нет, черт возьми, нет, это не он. Они с Этаном ошиблись. И что, теперь начинать всё с начала? Но настоящий убийца тоже демон. И как ей с ним справиться?

      — Ты мне говорил, что сможешь всё объяснить, а? И откуда взялись все эти демоны? Вчера мы как-то упустили этот важный разговор, — Амелия скорчила улыбку, завозилась на столе, как бы усаживаясь поудобнее.

      — Ну, — Лю неохотно выпрямился, но почти сразу снова сгорбился под тяжестью собственной головы, — надо тут начать с того, что наш мир есть единство и борьба противоположностей. Наш мир основывается, конечно, на энергии. У всего на свете есть какой-то источник. Существуют так называемая светлая и тёмная энергии. Ни одна из них не хорошая и не плохая, они просто являются противоположностями друг друга, и друг друга уравновешивают. Из светлой энергии возникают сознания ангелов, а из тёмной — души демонов. Итак. В людях — во всех их подвидах…

      — Подвидах? — Амелия вообще не планировала особо вслушиваться в его слова, но как-то невольно внимала неторопливому баритону.

      — Обычные люди, оборотни, вампиры, банши, рейфы… Это всё один большой вид. Как млекопитающие. И делится на подвиды…

      — Ты сейчас серьёзно? Мы же едим людей.

      — Ну и гепард ест антилопу. А всё млекопитающие. Люди, правда, тоже млекопитающие. Но просто я особо не соображаю в биологии. Общую суть ты, думаю, уловила.

Амелия закусила губу. Кивнула.

      — И что я говорил? Ах, да. Так вот, во всех видах человекоподобных существ есть душа и сознание. И в течении жизни человек прислушивается либо к одному, либо к другому. Если говорить попроще, то сознание отвечает за наше выживание. А душа за высшие потребности, типа музыки там, книжек. Вот к чему ты прислушиваешься больше, туда ты и попадаешь: в Рай — потребности души — или Ад — потребности сознания. Там консервируешься и ждёшь, когда тебя может быть обратят в ангела или демона, а может быть расщепят на чистую энергию, возвращая тебя в хранилище вселенной, откуда ты и появился. Если ты в аду, то твою душу расщепляют, а вместо неё к сознанию подселяют демона. С ангелами ровно наоборот. Вот и весь процесс.

      — И зачем это всё?

      — А я почем знаю? Зачем мы вообще все родились? Может, если б я знал, я бы не сдох так позорно.

«Как бестактно это спрашивать», — подумала Амелия и спросила:

      — Как ты умер?

      — Позорно, я же сказал.

Амелия нахмурилась. Она начинала замечать, что Лю согласен отвечать на любые вопросы, кроме тех, что касались глубоких чувств или далёкого прошлого. Словно существовало только здесь и сейчас.

      — Что происходит с демоном после смерти?

      — Говорят, что так же расщепляют на чистую энергию. Не умирал ещё демоном.

      — А кто говорит?

      — Много кто.

Амелия сделала глубокий вдох и задала наконец вопрос, ради которого всё и начинала:

      — Как можно убить демона?

      — Способов много. Но рисков, что убийца отбросит копыта сам — ещё больше, — Лю поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Пожалуйста. Тебе не нужна месть. Я не хочу, чтобы ты разрушилась.

      — Я всё ещё не понимаю, какое тебе дело? — разозлилась Амелия. — Почему бы мне не отбросить копыта прямо сейчас?

      — Ты живая, — констатировал Лю. — И я бы не хотел, чтобы погиб кто-то живой. Смерти и так слишком много. Как ты думаешь, разве те, за кого мстят, хотели бы этого?

      — Заткнись!

      — Прости.

Он так покорно извинился, тут же снова съежившись на стуле. Амелия, пришедшая в боевую готовность для ссоры, осеклась и тоже замолчала, разглядывая такое беспомощное, жалкое, не смотря на свою силу, существо напротив. Он остановил волка одной рукой, но легко гнулся под ударами судьбы, зовя на помощь алкоголь и… В прочем, почем ей знать, как сильно била его судьба?

      — «Погиб кто-то живой» — процитировала Амелия с показным презрением, — мёртвый разве может погибнуть?

      — О том и речь, — послушно отозвался Лю. — Мёртвому всё равно: хоть режь, хоть пили. А живой рискует перестать быть живым.

            Амелия подошла, села рядом на самый краешек табурета, и легла головой на голое плечо. Нет-нет, она не собиралась его жалеть, это просто так, чтобы самой не было грустно. Дело не в нём самом, а в печали, которую приятно разбавить чьим-то присутствием, и абсолютно не важно, кому принадлежит плечо у неё под ухом. Он демон. Что бы он там ни втирал, демоны не назывались бы демонами, будь они самыми обычными существами, а не воплощением зла. Может, он не убивал сам, но его сородичи убивали. С чего бы ему быть другим? Ли просто воспользуется им, выудит информацию. Ей плевать, что он чувствует. И ей он нисколько не помог. По крайней мере, Ли отчаянно пыталась себя в этом убедить.

            Лю же думал, что эта девушка надолго здесь не задержится. Было бы хорошо успеть ей помочь, уберечь душу от мясорубки, которая ждала её на выбранном пути. Поскорее бы она свернула и… ушла. Никакой любви, никаких отношений, никаких привязанностей. Он предал свою семью. Он не имеет право на счастье.