Война - дело молодых

– ...Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью,

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошёл солдат в глубоком горе

На перекрёсток двух дорог,

Нашёл солдат в широком поле

Травой заросший бугорок...

Она чувствовала, как кровь отливает от лица, когда глядела в глаза стоящих вокруг неё людей, – которые сидели возле этого казённого дома днём и ночью, – но петь не перестала.

Не могла.

Потому что пела уже не только для своих детей, – под табличкой "Просим помочь детскому интернату", – но и для этих людей, которые сутками ждали здесь: помощи, спасения, любых известий.

– ...Стоит солдат, и словно комья

Застряли в горле у него.

Сказал солдат – встречай, Прасковья,

Героя-мужа своего...

Неслышно подошедший милиционер из местных крепко взял её за локоть.

– Пускай поёт! – крикнули из толпы.

– Нигде не написано, что здесь запрещено петь, – тихо сказала она, высвобождаясь.

Помедлив, тот отошёл.

– ...Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал,

И только тёплый летний ветер

Траву могильную качал...

Хлопнула дверца подъехавшей машины. Телевизионщики.

Встряхнув головой, она пошла по кругу с бейсболкой Бека в руках.

– Талгатовна, домой пойдём, а? – безнадёжно сказал Бек, наверное, в сотый раз.

Она покачала головой. Бейсболка была полна.

– ...Ой, туманы мои, растуманы,

Ой, родные леса и луга,

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага...

Краем глаза она увидела, как у корреспондента с бейджиком на груди – НТВ – упала челюсть, – почти со щелчком, почти до колен, как в американском мультике про Тома и Джерри.

– ...На прощанье сказали герои:

"Ожидайте хороших вестей",

И на старой Смоленской дороге

Повстречали незваных гостей.

Повстречали, огнем угощали,

Навсегда уложили в лесу...

Она проглотила непрошеный комок в горле и допела тише:

– ...За великие наши печали,

За горючую нашу слезу...

Толпа густела, кепка снова наполнялась, количество военных и телевизионщиков росло. Она вдруг с ужасом сообразила, что репортаж этот могут увидеть и мама с сестрой, и Ленка... да кто угодно!

Знакомое лицо в толпе, среди людей в камуфляже: ах да, точно, министр по делам печати.

Как всегда, улыбается. Видимо, вспомнил, как лихо она его давеча обобрала.

Она перевела дыхание. Солнце медленно подымалось, начиная пригревать.

– ...Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца

И степи с высот огляди,

Навеки умолкли весёлые хлопцы,

В живых я остался один...

На третьем куплете ей в локоть вцепилась запыхавшаяся начальница отдела образования: элегантный сиреневый пиджак "под Шанель" застегнут не на те пуговицы, в глазах – священный ужас.

– Вы с ума сошли, Алиса Талгатовна! Пройдите ко мне в кабинет!

Бедняжка нервно косилась на телекамеры, старательно отворачиваясь.

Министр круглой печати откровенно веселился.

* * *

И когда она чуть ли не с ликующей пляской влетела в кухню, размахивая подписанными счетами, то её встретили такие же радостные дикарские вопли малышей и сытный запах мяса, от которого её внутренности сразу завыли и завязались в узел. Неизменная каша и залежавшаяся тушёнка за эти месяцы не могли насытить тело, как следует, и сейчас у неё помутилось в голове просто от этого запаха.

Малыши обступили её, подняв перемазанные мордахи, а Бек королевским жестом показал на стол, где возвышался закопчённый котёл с варёным мясом:

– Садись, ешь.

Она помотала головой, прогоняя морок:

– Где вы это взяли?!

– Валлахи... – застонал Бек, подняв мученический взор к потолку. – Ну чего зря цепляешься? Мне из деревни барана привёз... дядька двоюродный... Вот, все скажут...

Люция Карловна радостно кивала, стоя у плиты, но больше всего поверить хотел желудок.

– Точно? – жалобно спросила она, обводя взглядом остальных пацанов. Ноги сами несли её к столу.

– Ешь, – сердито буркнул за всех Гелани, и они вышли, как по команде.

* * *

14.11.01.

Что-то я повадилась тебе писать чуть ли не ежедневно... Делать, наверное, нечего стало.

Но, правда, сейчас стало чуть полегче. Нам оплатили счета, мы вот-вот получим на базе продукты, на месяц их точно хватит, а дальше этого я не заглядываю. "Никогда не заботься о завтрашнем дне, он сам о себе позаботится..." – так в Библии? Как можно что-то загадывать здесь, когда ежедневно базар гудит разговорами о пропавших людях, о найденных трупах, о...

Стоп. Разболталась, понимаешь.

Знаешь, по чему я больше всего скучаю? Даже не по цивилизованной чистой жизни (отвыкла уже от горячей ванны с пеной). По газете. По своей газете. Хочу писать... нет, криком орать обо всём, что тут творится...

* * *

Тут она сообразила, что понимает то, что они говорят, и обалдела.

А потом она сообразила, о чём они говорят, и похолодела.

– Уггара коьртаниг, цуьнга хIумма а ма дийцалаш! (Вы, главное, только ей не проболтайтесь!)

– Ткъа цуна гахь, вай кхузахь доцийла? (А вдруг она увидит, что нас нет?)

– Иза цкъа-цкъа а хьоьжуш яц! (Да она никогда не смотрит!)

– Сейчас посмотрит! – мрачно сказала она, выходя из-за угла с охапкой высохшего белья в руках. – Куда это вы собрались? А главное, зачем?

Она переводила взгляд с одного на другого. Сашка присел на корточки у стены, Артур и Гелани смотрели в землю, Бекхан вызывающе осклабился.

– Давайте, колитесь! Я же все равно узнаю. Бек!

Бек со вздохом закатил глаза.

– Это наше дело.

– КIентий (парни), вы же за меня отвечаете, не забыли? А я – за вас.

– Поклянись, что с нами не пойдёшь!

Она сунула бельё в руки Артуру и бессильно опустилась на кирпичи рядом с Сашкой, глядя на Бека снизу вверх:

– Так, и во что мы влипли?

– Баран был позавчера, помнишь? – пробурчал Бек. – Которого мы съели?

– Тебе же его какой-то родственник из села привёз... О Боже... вот дура, надо же, поверила... – она застонала, уронив голову на руки. – Ясно. Мы его съели, теперь нас за это убьют.

– Меня убьют, – поправил Бек спокойно. – Я взял деньги.

– Правильно, деньги взяты, надо отрабатывать. Что? Мина? Фугас?

Мальчишки переглянулись в очередной раз.

– Фугас, – нехотя бросил Бек.

– Когда?

– Сегодня ночью. Но тебя там не будет! – ощетинился он.

– Точно! – вступил Гелани. – Не вздумай, мы сами.

– Тогда вам меня придётся связать! – рявкнула она. – Я всё равно пойду за вами, нарвусь на растяжку, на патруль...

– Вежарий, я же с ума сойду, вас дожидаясь... – жалобно сказала она, обводя их полными слёз глазами. – Вы что, не понимаете?

Бек яростно и беззвучно пробормотал что-то.

* * *

Первый раз в этом городе она надела джинсы, запрятала волосы под шапку Бека. Бесформенный свитер до колен нашёлся у Люции Карловны, смотревшей на неё печально и тревожно. Она крепко обняла старушку.

Никогда ещё ей не приходилось выходить из интерната по ночам.

...Уже привычные днём, ночью развалины казались просто страшноватой декорацией к компьютерной "стрелялке". Поднявшийся ветерок дребезжал среди ржавых арматурин там, где когда-то были дома. Пятна граффити на смутно белеющей впереди длинной стене, прыгая, сливались в непонятные буквы. Пацаны скользили в темноте, как призраки. Она плелась сзади, изо всех сил заставляя одеревеневшие ноги двигаться быстрее.

Ей не хотелось и думать о том, что несёт Бек за пазухой. Но когда он остановился за очередным углом и нетерпеливым шепотом спросил "ну, куда?", то её вдруг озарило – так, что она нервно прыснула.

– Ты чего? – даже испугался Бек.

...На рассвете, когда фугас, аккуратно опущенный в помойный бак возле Центрального РОВД, наконец рванул, а в разбитые окна РОВД полетел весь скопившийся там мусор, – они бросились бежать со всех ног. И только когда взбудораженный квартал остался позади, рухнули в сухой бурьян, как подкошенные, задыхаясь от хохота.

– Во получилось! Къамел дац!.. – наконец выпалил Бек. – Базару нет! В следующий раз надо будет ещё что-нибудь... Талгатовна, ты чего?

– В следующий раз?!

Она сама не поняла, как, взметнувшись, вцепилась ему в воротник затрещавшей рубахи и вздёрнула на ноги легко, как куклу.

– Это был последний раз! Понял?! Последний! Только посмей! Можешь убираться тогда! Прямо сейчас! Ну?

Он встряхнула его так, что голова у него мотнулась.

– Решай!

Повисла тишина.

Бек исподлобья глянул ей в лицо, потом отвёл глаза:

– Пусти... рубашку-то порвёшь, самой ведь зашивать...

* * *

Когда ещё сильнее похолодало, и пластилиновая грязь, днем жирно чавкающая под ногами, стала по вечерам схватываться морозцем, больше всего она боялась, что дети начнут болеть. Лекарств у них было по минимуму, самых простейших, тех, что она привезла с собой – типа аспирина и фталазола, да ещё у Люции Карловны оказался запас трав, которые та собирала и сушила на чердаке всё лето. Она с тревогой прислушивалась, не кашляют ли малыши, но те лишь привычно размазывали сырость под хлюпающими носами. Она и сама то и дело шмыгала потёкшим носом, да машинально расчёсывала ладони, на которых трескалась кожа – авитаминоз. Дальше этого дело не заходило.

И вдруг, буквально за какие-то сутки, слёг Артур.

Самым страшным был даже не лающий кашель, от которого его буквально выворачивало наизнанку, – самым страшным был жар, накалявший старенький, обмотанный замусоленным лейкопластырем, градусник.

Они с пацанами устроили Артура в отдельной маленькой комнатушке внизу, завалив его одеялами и притащив побольше питья, заваренного перепуганной Люцией Карловной.

я забыл вмешаться и спросить, зачем

У неё тоже дрожали руки от страха и беспомощности.

– А где врача найти, Бек?

– Какого врача? – зло бросил тот. – Ты ещё скажи – "скорую" вызвать!

– Но ведь есть же где-то врачи, – упрямо повторила она. – Хотя бы в госпитале. У военных. Я сейчас побегу туда и попрошу...

– Не смейте! – прохрипел сзади Артур.

Они оглянулись – тот полусидел, покачиваясь. На заострившемся лице полыхали глаза.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказала она, сглотнув. – Ты ложись. Мы что-нибудь сейчас придумаем...

Бек кивнул ей на дверь и вполголоса сказал что-то Гелани. Тот остался, а Бек подтолкнул её в спину, уже за порогом тихо процедив:

– Ты при нём про военных никогда не говори, поняла?

Она растерянно кивнула:

– Так что ж делать-то?

– Антибиотики надо.

– А где их достать? Где здесь аптека?

– Смеёшься, что ли? У солдат на базаре бывает... меняют на еду, на водку... На ханку. И наши... оттуда... – он запнулся. – В общем...

– В общем, ясно... – она с упавшим сердцем прислушалась к доносившемуся даже сюда кашлю Артура. – Сейчас я посмотрю, что ещё продать можно...

Оказалось, что продать можно почти всё оставшееся содержимое её чемодана.

Пока мальчишки бегали на базар, она осторожно присела у постели Артура, взяла его тонкие шершавые пальцы в свои, вздрогнув от жара. Разлепив ресницы, он едва пошевелил ссохшимися губами, и она тотчас поднесла ему питьё в эмалированной кружке.

– Тебе тут не надо быть... Пусть Люция придёт... – прошептал он почти неслышно. – Пацаны... где?

– За лекарством пошли... А Люция Карловна – с маленькими. Ты не бойся, ты скоро поправишься... Спи, спи...

Его губы, обмётанные коркой лихорадки, вдруг странно скривились:

– Я не боюсь... я поправиться... боюсь...

– Что? – ошеломлённо переспросила она.

Но Артур уже снова провалился в забытье.

Она повыше подтянула одеяло у него на груди и вдруг тихонько запела давным-давно слышанное, невесть откуда всплывшее в памяти:

– Остался дом за дымкою степно-ою, не скоро я к нему вернусь обратно... Ты только будь, пожалуйста, со мно-ою, товарищ правда, товарищ правда...

Допев до конца, она увидела, что Артур смотрит на неё своими огромными глазами.

– Ещё...

Она глубоко вздохнула, припоминая:

– Забота у нас простая, забота наша такая, жила бы страна родная, и нету других забот...

Допев последний куплет, она наконец оглянулась. Пацаны молча застыли возле двери.

– Принесли?

Бек протянул ей свёрток с брякнувшими внутри ампулами и поллитровку:

– Вот... всякая убойная фигня! И снотворное. А это вместо спирта... Всё продали. А ты потом ещё эту песню споёшь?

* * *

Она уже почти подошла к интернату, готовясь свернуть в знакомый проулок, когда сзади зарычало. Три БТРа вспарывали улицу рёвом моторов.

Плетень, точнее, полуразрушенный забор, вдруг как-то сразу оказался у самых её лопаток.

Второй БТР прошёл совсем рядом с ней. Молодые лица сидящих на броне солдат под зелеными касками были непривычно оживлены. И только приглядевшись повнимательнее, она заметила рядом с парнями в камуфляже трёх молоденьких девчонок, тоже вовсю таращивших на неё глаза. Одна из них что-то весело ей крикнула, тряхнув чёрными длинными волосами, остальные засмеялись, но из-за шума моторов она не поняла, почему.

– КахIпа! – процедил кто-то из-за её плеча, и она испуганно обернулась.

Гелани.

Губы его были сжаты в брезгливую гримасу.

– Что... что ты сказал? – переспросила она.

– Не ходи никуда без нас, – проронил он в ответ. И, помолчав, добавил: – Пожалуйста.

– Откуда эти девушки? – всё-таки спросила она. – Они что... местные?

Из ворот интерната вылетел запыхавшийся Бек:

– Ты опять одна свалила, блин?! Сколько раз говорить! Какие ещё девушки?

– На БТР-ах... с солдатами сидели... – пробормотала она. – Ладно, пошли скорей отсюда...

– КахIпай! – сплюнул Бек свирепо. – Суки! Убивать таких!

Она облизнула вмиг пересохшие губы и тихо проговорила единственное, что сразу пришло в голову:

– И кто из вас без греха... пусть первый бросит камень...

– Какой камень! – оскалился Бек, сверкнув глазами. – Резать этих сук! Ничего, найдётся и на них...

– Резать? – Она схватила его за рукав. – Что, и смог бы?

– Ещё бы! – Бек вырвался и, не оглядываясь, метнулся вниз по улице.

Она потёрла лоб, опять без сил прислонившись к забору.

Гелани вдруг легко коснулся её руки:

– Пойдём. Не слушай его. Девчонку – он бы не смог.

– Лани! – Она прикусила губу.

Тот вопросительно поднял глаза.

– Ты... воевал? Ты... – она запнулась. Гелани молчал. – Ты же ведь не чеченец?

– ГIалгIа, – тот неожиданно улыбнулся. – Ингуш. Пойдём.

* * *

Те пришли перед рассветом, когда она как раз поднялась, чтобы растопить в кухне плиту. Просто возникли, как серые тени, в зыбком сером свете, подталкивая перед собой заспанных Сашку с Артуром, чей черёд был караулить этой ночью. Бек и Гелани спустились сверху почти сразу же, и Бек заговорил свирепым шёпотом, что-то объясняя. Она молча стояла, сжав в руке щепки для растопки, так крепко, что занозы впились в пальцы.

Её передёрнуло.

– Суна ца лаьа, – Бек тряхнул головой.

Старший из вошедших выложил на шаткий колченогий стол, застеленный изрезанной клеёнкой, несколько купюр. Доллары.

– Суна ца лаьа, – твердо повторил Бек. – Я этого больше не сделаю.

Она шагнула к плите, распахнула закопчённую дверцу, аккуратно сложила щепки шалашиком, будто не замечая направленных на себя острых взглядов, так же аккуратно взяла с клеёнки доллары, положила сверху, чиркнула спичкой.

Крепкие пальцы схватили её за запястье.

– Бешеная! – Старший повернул её к себе, заглядывая в лицо.

– Сан йиша! – Бек отвёл его руку.

Она глубоко вздохнула и заговорила:

– У нас здесь дети. Мы за них отвечаем. Пожалуйста, не делайте нашу жизнь тяжелее, чем она есть. Ради Аллаха...

– Дай нам хлеба, – помолчав, резко сказал старший.

Она достала буханку из шкафа над плитой, подала.

– Деньги – тебе за хлеб, – бросил он.

– Спасибо. Баркалла, – пробормотала она.

Уже стоя на пороге, старший вновь повернулся к мальчишкам:

– Пойдёте с нами?

Она немо смотрела, как переглядываются пацаны. Покосившись на неё, Бек наконец покачал головой.

– Я пойду, – выдохнул вдруг Артур.

– Нет! – Она вздрогнула, как от удара, и опёрлась о стол.

– Я должен... я не могу больше, – просто сказал он.

Бек молча кивнул, Гелани отвернулся, прикусив губу. Сашка, вдруг придушенно всхлипнув, выскочил вон.

Она догнала Артура на пороге, обняла, чувствуя ладонями его острые лопатки под грубой тканью куртки.

– Пожалуйста... – попросила она срывающимся шепотом. – Ну пожалуйста!

Тот, покачав головой, осторожно разжал её руки.

Три тени растаяли в сумраке.

Она тяжело села на грязный порог. Бек подошёл, опустился рядом и, уже не справляясь с собой, она уткнулась мокрым лицом ему в плечо.

– Бек, ну почему?!

– Так надо, – сипло отозвался Бек. – Он... год назад был в фильтре... и там... в общем, там его...

Помертвев, она замотала головой:

– Не надо, не говори!

Она медленно поднялась, кусая губы:

– Ребята, но ведь надо же что-то делать!

– Идти с этими? – зло бросил Гелани.

– Есть и другая война, – сказала она твердо, обводя их взглядом. – Не только с автоматом.

* * *

30.11.01

Сейчас ты будешь смеяться или плакать – всё возвратилось на круги своя, то бишь я опять делаю газету. Чувствую себя просто как дома. Пишу стихи и прозу (суровую), Сашка – репортажи, Бек писать не умеет в принципе (он организатор и поставщик идей), Гелани рисует. Когда у него была правая рука, он хотел учиться в художественной школе. Но у него сейчас и левой хорошо получается.

А Артур... Артур ушёл.

Боевой листок наш носит кодовое название "Марша гIойла". Что означает "Иди свободным". Приветствие здесь такое.

Пока это рукопись. Спеши, торопись, покупай рукопись! Нет, продавать мы это не будем. Мы будем это максимально раздавать... Если удастся отксерить, конечно. Сейчас мы ищем камикадзе, который согласится на это, благо тут сейчас ксероксов стало предостаточно. Не меньше, чем камикадзе. Мирная жизнь в республике просто бьёт ключом...

А мои мужики бьют копытами от энтузиазма, наивные чукотские мальчики... Строго говоря, мне нужно было их атомную энергию просто направить в мирное русло. И направила.

Но ты знаешь, в самом деле получается неплохо. Местами даже смешно. Здесь надо смеяться, чтоб не плакать. И... ладно. Авось когда-нибудь я тебе покажу, что у нас получается...

И пацанов тебе своих покажу.

Оставшихся.

Если я сама на этом свете останусь.

* * *

Она перекусила нитку и облегчённо распрямилась. Ей отродясь не нравилось возиться с иголкой, но заниматься этим здесь приходилось часто – то штопая детские вещи, то удлиняя или перешивая собственные. Постоянная суета и недоедание быстренько подогнали её фигуру под "блокадные" стандарты какой-нибудь Кейт Мосс.

Она украдкой покосилась туда, где под кругом света от второй керосинки усердно рисовал Гелани – он терпеть не мог, когда кто-то видел его незаконченную работу.

Хлопнула дверь – на пороге возник Бек, невнятно буркнул: "Пожрать бы чего" и подцепил с тарелки, прикрытой полотенцем, кусок чёрствой, испечённой утром, лепёшки.

– Я с тобой, погоди, – встал Гелани.

– Слушайте, кIентий, я вот всё хочу спросить – а чего бы нам собаку не завести? – спохватилась она. – Всё вам меньше во дворе по ночам торчать...

Парни переглянулись, но смолчали.

– Почему-то тут мало кто собак держит. Даже странно... Потому что они нечистые по шариату?

– Потому что они здесь ели людей, – тихо сказал Гелани. – Иди спать. Поздно уже.

– Ага! Кто вчера под деревом заснул? – с натужной весёлостью ухмыльнулся Бек.

– ХIун бах ахь? (Чего ещё?) – возмутилась она почти искренне. – Чего несёшь-то? Я не спала!

– Ага! Храпела на весь двор!

– Я не храплю, когда сплю!..

– А-а... Она храпит, когда не спит! – Бек подтолкнул Гелани локтем.

– Очень смешно. Обхохочешься... – скорбно сказала она.

Теперь они на самом деле захохотали.

...Минут пятнадцать она добросовестно лежала с закрытыми глазами, потом сдалась. Ощупью нашарила в углу обувь, накинула куртку.

– Можно, я с вами постою? Не могу заснуть... – пожаловалась она, выходя на холодное крыльцо, где тлел алый огонек папиросы. И удивилась, когда Гелани вдруг спрятал папиросу за спину – она никогда ни слова не говорила, заставая их курящими. – Что, капля никотина убивает лошадь, а хомяка разрывает на куски?..

Дым, стоявший над крыльцом, пах знакомой тошнотворной сладостью, и, вспомнив обшарпанные подъезды родного городка, она задохнулась.

– Вы чего это, а? С ума сошли?!

– Ладно, ладно, всё уже, принесло же тебя... – проворчал Бек, спрыгивая с перил.

– Дай сюда! – Дёрнув оторопевшего Гелани за локоть, она выхватила у него папиросу, сунула в рот замусоленный кончик, и, глубоко затянувшись, отчаянно закашлялась.

Всё поплыло.

Ещё одна затяжка.

Темнота...

– ...Ох! – она снова закашлялась, теперь уже от хлынувшей в лицо ледяной воды. – Прекрати, Бек!

– К-какое п-прекрати, ты ж дышать п-перестала... – у Бека стучали зубы, но кружку он опустил.

– Да! – Она поднялась, цепляясь за перила. – Да! Застану ещё – куплю мешок этой дряни, обкурюсь и сдохну! Дала мукълахь! (Бог даст).

Бек крепко потёр ладонями затылок:

– С тобой быстрей сдохнешь...

– Вежарий, Аллахом клянусь – так и сделаю, – тихо сказала она.

– Гелани, уведи её! – Бек от души пнул жалобно хрустнувшие перила.

– ...Лани, ну почему? – еле слышно спросила она, снова устраиваясь напротив Гелани в жёлтом круге света от керосинки, которую раньше видела разве что в кино.

Он молчал долго.

– Чтобы забыть, – прозвучал наконец ответ.

– Лани... – Слова подыскивались мучительно. – Рука – это ничего...

– Ты ещё скажи, что это не голова, отрастёт, – усмехнулся он жёстко, отбрасывая карандаш.

– Нет, но с этим можно нормально жить, – твёрдо сказала она.

– Да что ты? – Он вскочил, и она тоже встала, обмирая. – А с чем вообще нельзя жить?!

Она молчала.

– Я у Абу Халида в отряде был. Ты тогда спрашивала, помнишь?

– П-помню...

– Я их ненавижу всех! Никакие они не м-моджахеды! – он словно выплюнул это слово. – У нас пятнадцать человек в отряде было, трое арабов Абу Халида, русских двое, и ещё с Украины – уна-унсовцы... Воины Аллаха! – Он сглотнул. – У меня как раз отца убили, и я с ними ушёл. А потом увидел, как они грабят, убивают... даже своих... Под знаменем Пророка!

Она крепко сжала его руку, но он вырвался.

– Один раз Абу Халид девчонку притащил, русскую. Она так кричала... А они все её... И знаешь что? Я – тоже. Они надо мной смеялись, и тогда я её... тоже.

Она могла только оцепенело смотреть на него.

– А потом Абу Халид пристрелил её, и никто её даже не закопал, так и оставили валяться голую. А через час нас миномётами накрыло, вот тогда мне руку и оторвало. И знаешь? Я рад был. Я б хотел, чтоб меня убило. Молчишь?!

Она изо всех сил стиснула его плечо, притянула к себе, глотая слёзы, чувствуя, как бухает его сердце.

– Я бы, знаешь, что сделала с теми, кто эту войну развязал? – выговорила она наконец. – Я бы выкопала где-нибудь здесь, на Минутке, такую глубокую яму...

– Живьём бы закопала, что ли? – Бек, как всегда, возник бесшумно. – Ну ты даёшь, Талгатовна...

Она помотала головой.

– Посадила бы их всех туда... а сверху построила бы уборную.

Парни ошеломлённо уставились на неё, потом – друг на друга. И сползли под стол.

– А через недельку-другую я бы их отпустила. Наверно...

– Напиши про это! – простонал наконец Бек. – Слышишь? Напиши!